-- Но это простой формализм!
-- Нет, не формализм. Светской девушке, в нашем обществе, таких вещей не говорят.
-- Почему же? Разве тут было что-нибудь дурное? Тем хуже для девушки, если она предполагает...
-- То, что ей знать не следует, хотели вы сказать?
-- Я хотел сказать кое-что другое; но если б даже и это?
-- Мне ничего подобного вы говорить не можете. Вспомните, что вы сказали о своей любви к сестре Саше? Вы со мной не стеснялись, и все-таки не остановились на той мысли, что порядочной девушке не следует сообщать таких смелых вещей. Но я за это на вас не в претензии, потому что я сама, хоть и косвенно, вызвала вас на разговор.
-- Из всего этого какая же мораль?
-- Очень простая: не считайте меня ни хуже, ни лучше того, чего я действительно стою; забудьте наше malentendu и не стесняйтесь со мною. Ведь так или иначе вам придется часто меня встречать. Лучше же сойтись по-приятельски, без всяких щекотливых вопросов, обращаться друг к другу, забывая, что я барышня, а вы жених; забывая, наконец, что женщина, которая вам теперь нравится -- сестра моя.
Речь моя, кажется, пришлась ему по вкусу. Он даже опустил почему-то глаза и, поднявши их, ласково взглянул на меня.
-- Вот это дело, -- сказал он. -- Это я люблю. В этом есть что-то не московское...