Видя, что Пьер запоет с maman весьма тошный для меня дуэт, я допила чашку чаю, выбрала минуту и ушла к себе. В этом приятном домашнем разговоре не было ничего нового; но мне сделалось так больно, как давно, давно не бывало. Тут собралась вся моя семья, и между нами не произнесено было ни одного слова понимания. Вряд ли можно больше сдерживать себя, чем я это делаю. Моя выдержка нет-нет да и отзовется едкой горечью. Положение такой взрослой девушки, как я, среди подобной обстановки доходит до пределов унизительной зависимости.
"Еще четыре месяца", -- подумала я и вернулась в гостиную. Саша, уезжая, отвела меня в сторону и спросила:
-- Вы помирились с Булатовым?
-- Мы и не ссорились.
-- Ты все хитришь, Лиза. Он тоже какой-то странный. Ты и с ним совершенно некстати вдаешься в разные тонкости.
-- Полно, Саша, -- сказала я ей, -- мне и так тошно.
-- Ты нервничаешь. Я не хотела вмешиваться в разговор, но, между нами, maman права. Нельзя же, душа моя, неглижировать так всеми и удаляться в углы.
-- В какие? Ты разве в них заглядывала?
Саша поморщилась и положила мне руку на плечо.
-- Ты разве собираешься со мной воевать? -- проговорила она.