-- Что я тебе говорю? -- вопросила торжествующим голосом maman. -- Благодарю тебя, Пьер. А то наша Лизавета Павловна изволили меня записать в дуры и хотят жить на всей своей воле... да, да, мой друг, на всей своей воле!
-- Во французских салонах, -- продолжал бесстрастно Пьер, ни к кому в особенности не обращаясь, -- это гораздо удобнее: с девушками говорить нельзя, -- никто и не обращает на них внимания.
-- Ты находишь это очень хорошим? -- спросила я.
Пьер закрыл правый глаз и мигнул на меня левым. Этот маневр обозначает у него недовольство тем, что его прервали.
-- И все эти глупые вопросы! Продолжай, Пьер! -- крикнула maman.
-- Обычаи известного общества, процедил мой братец, -- не нуждаются в нашей с тобой оценке. Явись ты с своими... идеями... и ты будешь смешна -- больше ничего.
Помолчав, он обратился к сияющей maman.
-- В Лондоне девушки играют другую роль. Зимой, в замках, есть особенный genre... Хотя я, признаюсь, не очень долюбливаю, когда вас окружит целая дюжина зрелых девиц и толкует с вами о скучнейших романах... Но все это имеет свой raison d'etre. Так сложилось веками, и никто не желает выскакивать вперед, вводить свои правила, выставляться независимостью характера. Наше общество напоминает мне немножко американские салоны. Лично я не знаю ничего угловатее и несноснее этих американских девиц со всей их хваленой эмансипацией.
-- Ты вот, однакожь, осуждаешь, -- заметила я.
-- Я никогда ничего не осуждаю; я говорю только, что мне нравится -- вот и все.