Я подала. Он сел и поправил волосы. Краска не сходила еще с лица.
-- И больше ничего? -- спросил он.
Мне стало его жаль, и я не решалась передавать ему слова Саши.
-- Не может быть, -- продолжал он, -- чтобы сестра ваша ничего не сказала при этом. Я знаю, вы не умеете лгать: говорите.
-- Она нашла ваш поступок... неуместным или, лучше сказать, слишком скорым...
Он рассмеялся и опять встал. Я уже не глядела на него.
-- Сестра ваша, -- начал он медленным, отчетливым, едким голосом, с некоторой дрожью, -- обошлась со мною, как с мальчишкой. Урок хорош! Но, поверьте мне, что я действовал совершенно уместно... вся моя вина заключается в том, что я считал вашу сестру...
Он не договорил, опустил голову, и мне показалось, что на глазах его заблестели слезы.
-- Да! -- вдруг вскричал он. -- Я ждал чего-то от этой женщины; мне хотелось вырвать ее из ее пошлой жизни; в этом самом письме, которое она не потрудилась даже распечатать, я умолял ее бросить комедию кокетства, не принадлежать больше своему идиоту-мужу; я готов был на все, я ждал ответа честной женщины, способной на здоровую страсть, на искренний порыв!
Слова его так приятно поразили меня, что я невольно протянула ему руку и сказала: