Во всем его существе она чувствовала полное удовлетворение и сейчас же догадалась, что он чего-то добился, — вероятно, на том рауте, откуда приехал.
— Тебя можно поздравить? — спросила она. — Ты так чем-то доволен.
Фраза могла бы выйти язвительной, но звук получился печальный, в нем слышались почти слезы.
Александр Ильич протянул свою белую руку с тонкими, суховатыми пальцами, точно хотел остановить ее на ходу.
— Мы можем и не заживаться в Петербурге… J'aurai tout ce qu'il me faut…[123]
Ее вопрос скользнул по нему. Он ничего не распознал ни в голосе, ни в выражении лица жены.
Что-то вдруг толкнуло Антонину Сергеевну к мужу. Как бы она прижалась к нему!
"Брось, — прошептала бы она ему, опуская голову на его плечо, со слезами душевного облегчения. — Брось, милый! Уедем в деревню! Откажись от должности!.. Будь прежним Гаяриным!"
Но слова эти не выходили у нее из горла. Она облокотилась о высокую спинку кресла и стояла над ним вполоборота, отведя лицо в другую сторону.
У ней вышло совсем другое.