— Tu auras, — сказала она нарочно по-французски, — ta charge honorifique — Лидия повторяет ведь, что без этого нельзя быть "de la maison".[124]
Он и этого точно не понял, улыбка блуждала по губам, и глаза мягко блестели.
— Нина, — он продолжал все еще вполголоса, — я, мой друг, не хочу утомлять тебя, поздно…
— Нет, ничего… Если ты зашел говорить… Я тебя слушаю.
— Слушать недостаточно… Пора и понять!
— Я боюсь, — выговорила она сдавленным звуком, — боюсь понять тебя.
— Это ирония, Нина? Напрасно!
Голову Александр Ильич поднял и смотрел на нее вбок, но не сурово.
— Напрасно! — повторил он. — Месяц тому назад… там… вот в такую же пору, ты меня оскорбила, назвала ренегатом… И еще чем-то! Я не хочу возвращаться к этому. Я забыл… Я мог бы уйти в самого себя, в законное чувство задетой гордости… Но я стою за брак, за супружеский союз!.. Без уважения, а стало, и без взаимного понимания он немыслим!
Еще ниже опустила она голову, позади его спины, и не хотела смотреть на него, чтобы ничто не изменило ей…