Смотрю на его визитку: она потертѣе моей,-- на галстукъ, купленный въ пассажѣ за сорокъ копѣекъ, на его извилистый и плутоватый, смѣшной носъ, и говорю тихо, точно вслухъ думаю:
-- Вамъ, добрѣйшій Леонидовъ, пора быть со мною попроще; мы бонтонъ можемъ и бросить!
Онъ какъ будто удивляется.
-- Dans quel sens? {Въ какомъ смыслѣ?}
-- Да что же намъ джентльментами-то представляться?... Ваши дѣла, я вижу, не блестящи. Можетъ быть, у меня найдется для васъ дѣльце, если я на вашъ счетъ не ошибаюсь.
Онъ продолжалъ вопросительно глядѣть на меня.
Я попросту, безъ обиняковъ, спросилъ его: не обращаются ли къ нему извѣстнаго сорта адвокаты по бракоразводнымъ дѣламъ?
Помялся, однако, упираться не сталъ. Это и меня облегчило. Быть можетъ, впервые почувствовалъ я потребность разсказать, безъ всякихъ умолчаній, исторію моей женитьбы. Предлогъ былъ: Леонидовъ сейчасъ же спросилъ меня въ полголоса, точно насъ подслушиваютъ:
-- Вы желали бы развестись?
Хорошо хоть разъ въ жизни такъ поисповѣдаться, и безъ всякой особой обстановки, безъ слезъ и нервничанья, не духовнику, а такой вотъ темной личности, какъ мой сосѣдъ. Тутъ не было никакой рисовки. Я не хотѣлъ черезъ мѣру унижать себя, клеймить,-- это была бы тоже своего рода рисовка. Я разсказалъ только, какъ я пришелъ къ тому, что теперь со мною... И у господина Леонидова могла быть исторія въ томъ же родѣ, и онъ родился, какъ и я, въ дворянской семьѣ, съ состояніемъ, также его учили съ дѣтства говорить по-французски и по-англійски, также могъ онъ наслѣдовать, вмѣстѣ съ хорошими манерами, родовыя наклонности.