Онъ сѣлъ, но не у самаго письменнаго бюро, а ближе къ стѣнѣ.
-- У меня нѣтъ никакихъ враждебныхъ видовъ на мою жену. Я предлагалъ ей разводъ. Вы это, генералъ, вѣроятно, знаете. Теперь я не настаиваю на разводѣ -- въ ея же интересахъ. Брать на себя вину мнѣ съ какой же стати? А ей -- еще неудобнѣе: она носитъ мое имя. Я противъ этого ничего не имѣлъ бы; но Мари меня смутила, я испугался за нее; она держалась нарочно, какъ легкая особа. Я испугался за ея будущность и хотѣлъ поддержать ее, пожалуй, немножко постращать. Ваши отношенія къ ней не были еще ясны для меня. Насильно милъ не будешь: она не желаетъ жить со мною -- я долженъ былъ, въ этомъ убѣдиться -- вотъ и все. Кромѣ письма моего повѣреннаго, ничего, вѣдь, и не было. Мари остается на свободѣ; но ея судьба обезпечена, я это вижу, степеннымъ, состоятельнымъ человѣкомъ. Это совсѣмъ не то, что сдѣлаться кокоткой. Надѣюсь, генералъ, что вы довѣряете моимъ побужденіямъ? Ни на что я спекулировать не желаю, ни на ея свободу, ни на тѣ средства, какія она имѣетъ теперь. Я ѣду въ провинцію, у меня есть порядочное жалованье, вы можете объ этомъ справиться.
Слушая самого себя, я былъ доволенъ звуками своей искренн ѣ й рѣчи. Такъ точно могъ я говорить, еслибъ у меня и не было никакого, мгновенно пришедшаго мнѣ, плана. И почему же не говорить мнѣ этимъ именно образомъ? Въ мое чувство къ Мари генералъ не вѣрилъ. Если я ничего не вымогалъ и самъ уѣзжаю изъ Петербурга, то почему же мнѣ и не успокоиться на теперешнемъ положеніи Мари?...
Кажется, я вѣрно разсчелъ: и слова, и ихъ звукъ подѣйствовали.
-- Это ваши теперешнія чувства?-- спросилъ онъ меня полуиспытующимъ тономъ.
-- Зачѣмъ же мнѣ хитрить?-- воскликнулъ я съ неподражаемою интонаціей.
-- И прекрасно... Я передамъ это Марьѣ Арсеньевнѣ. Только тогда напрасно было впутывать повѣреннаго и присылать свой ультиматумъ.
-- Вы знаете мотивы, генералъ.
Онъ помолчалъ, поднялся съ креселъ и вышелъ изъ-за бюро.
-- Когда же вы ѣдете?