И вот скоро наступит хмурый октябрь, а у ней ничего нет ничего -- ни обещания, ни задатка, ни ангажемента в провинцию -- ничего!
Строева тихо плакала и обтирала глаза смятым, заношенным платком. Ей хотелось зарыдать и хоть сколько-нибудь облегчить свое горе. Но рыдания не вырывались из груди, спирались в горле, а слезы все текли -- неудержимо. Глаза, краснели, нос также, все лицо. Она всхлипнула один раз и вдруг перестала плакать, поднялась с кровати, остановилась у комода, отерла глаза и щеки.
Ее проницала мысль: "Как же я с таким лицом пойду просить об ангажементе?"
Слезы иссякли вдруг. И снова она принялась искать на полу, во всех закоулках, под комодом; зажгла свечу, искала и под кроватью.
Ни афиш, ни карточки нигде не было.
Выбившись из сил, Строева присела к окну и беспомощно опустила голову в раскрытые ладони рук.
-- Бесталанная я, бесталанная! -- прошептала она, и это слово "бесталанная" вышло у нее так глубоко трагическим по звуку, что она невольно прислушалась к нему и еще раз повторила его, уже как актриса.
Разве у ней нет дарования? Откуда бы взялся такой звук? Ведь она и на сцене может пустить его! Стоит только вспомнить настоящее житейское горе -- и сейчас вызовешь в себе настроение и найдешь точно такую интонацию.
Да, талант у ней есть, и был всегда. Не бездарность гнетет ее, а неудача -- вот больше трех лет, что-то роковое и жестокое, с чем не хватает сил бороться.
Вчера еще она держала в руках три афиши и карточку, перехваченные каучуковым кружочком, когда ходила в театр и дожидалась режиссера. Так и не дождалась. Но пачку она не выпускала из рук. Прежде она носила ее в маленьком кожаном мешочке, с металлической ручкой, в виде кольца. Мешочек был из шагреневой кожи, заграничный. Ей подарили когда-то, на юге, в Ростове-на-Дону. Но мешочка уже давно нет. Он ушел к закладчику, вместе со всеми ценными вещами, и лисьей шубой, и хорошими туалетами.