На сцене шла еще репетиция. Строева остановилась у кулисы. Запах, особый, не разложимый и не передаваемый, запах кулис, опять обдал ее... Больше, полугода она им не дышала. Как ни ужасна была ее теперешняя доля, как ни предательски обошлась с ней сцена, она не могла еще чуять этот запах без сердцебиения, скорее приятного, чем болезненного.
Из-за павильона, отнимавшего свет от этого угла, доносился гул голосов и громкий шепот суфлера. Один голос, глухой и вздрагивающий, врывался в реплики репетирующих. Она узнала окрики режиссера.
-- Нет-с! Нельзя! Марья Сергеевна! Этак невозможно. Вы у него перед носом уходите... Короче возьмите. Извольте повторить!
-- Ушла! -- раздался молодой женский голос.
-- Ушла! -- повторила про себя Строева, и в первый раз подумала: "Почему актеры и актрисы, в таких случаях говорят: ушла, а не ухожу, или села, а не сажусь?"
-- Вот это десятое дело! -- пронесся возглас режиссера.
Строева зажмурила глаза и облокотилась о край кулисы.
Женский голос -- она сообразила сейчас, что это первый сюжет, -- опять зазвучал звончее других. Выдался монолог.
"Какая же это читка?" -- думала Строева и стала, поправлять интонации.
"Не так, не так!" -- повторяла она, и в голосе ее слышались совсем другие звуки: гораздо умнее, правдивее, не с такими избитыми приемами поднятия и опущения тона.