Спрашивает она его в тот самый день, когда она на бешамеле чуть было не запнулась:
-- Епифаша, а коли бы у тебя теперь в кармане до тысячи рублев было, ты нетто остался бы в крестьянстве?
Он на нее сначала поглядел, по-своему, снизу, из-под длинных ресниц:
-- И в деревне можно, по нынешнему времени, многим займаться, -- уклончиво ответил он.
-- Однако ты городской, по всему. Ежели б, например, к мещанскому сословию приписаться?
-- Даром никто не выпустит. Что ж о пустом говорить!
Слово "пустое" ее даже обидело. Епифан как будто не мог сдержать досады: "И зачем-мол ты меня только дразнишь, а серьезного ничего в моем положении не изменишь!"
Это задело ее. И захотелось ей сейчас же доказать ему, что она не на ветер говорит, а если б он не ёжился и прямо ей свои все сокровенные желания выложил, она бы освободила его от деревни, от мира, от жены постылой.
С жены Устинья и начала.
-- Ведь я, до сих пор, не знаю, Епифан, -- заговорила она, степенным, почти суровым голосом, -- в каких ты чувствах к своей фамилии? Может, ты так только говоришь, а между прочим для тебя твоя баба -- большая привязка, и ты от нее и по доброй воле не отойдешь.