Пришла весна. Господа рано собрались на дачу, по финляндской дороге. Девочек отпустили из заведения, а мальчику надо было еще доучиться. Тетка, Евгения Сильвестровна, расхворалась, не опасно, а так все-таки, что ей переезжать еще нельзя было: в ногах ломота сделалась, и раньше начала июня доктор ей не позволял перебираться на дачу. При ней и мальчик должен был остаться до конца мая.
Много было толков, как уладить насчет кухарки. Устинья дачу вообще не любила -- там работы не меньше, а доход совсем не такой. Разносчики прямо все таскают на барское крыльцо: рыбу, живность, ягоды, масло... Но она утешалась тем, что и Епифан переедет с ней; он там даже нужнее, чем в городе. На полтора месяца подговорили поваренка, за двадцать рублей, а Устинья должна была оставаться при старой барышне прислуживать, и готовить ей и мальчику, да и барин будет, в первые недели, наезжать в город, по делам, а там уж совсем переберутся.
Епифана хотели было брать тотчас же, но Устинья поговорила с барином -- он к ней благоволил за ее мастерство -- и представила ему резон, что старая барышня нездорова, надо при ней быть неотлучно; кого же послать? Не бегать же все за дворниками? С ее резоном барин согласился. Так и было сделано.
Переезд назначили на пятое мая. При этих хлопотах Епифан сильно действовал, и барыня дала ему целковый на чай. Может быть, ей "святоша" -- Евгения Сильвестровна -- и шепнула что-нибудь про связь кухарки с кухонным мужиком, но она никаких придирок не делала и не поглядывала на Епифана так, как та "колченогая", по выражению Устиньи.
Остаться одной -- на целый месяц, полной хозяйкой кухни, провизии и с "Епифашей", все это Устинью радовало на особенный лад: ей хотелось и на "колченогой" выместить немножко ее "сованье носа" в то, что до нее не касается. Усчитывать себя она не даст; ей барыня оставила карманные деньги, а остальное -- на книжку у поставщиков. Кормить она будет ту "колченогую" как следует, но за себя, свое достоинство и сердечные дела -- постоит!.. Одиночество "летнего положения" особенно ей придется по душе. С Епифаном ей еще удобнее все обсудить -- в осени надо его устраивать по-новому. И ей пора бросать тошную плиту!..
VII
Когда Устинья с Епифаном остались вдвоем, точно хозяева квартиры, им уже не перед кем было хорониться. "Колченогая" лежала или сидела у окна, в своей спальне, мальчик ходил в гимназию, да и по вечерам сидел больше у одного товарища, готовился к переходному экзамену. Своего дружка Устинья не иначе и вслух звала, как "Епифаша" или "Сидорыч", в виде шутки. Принесет младший дворник дров, они его сейчас чайком попоят; он, разумеется, смекает, что у кухарки с Епифаном большие лады; и старший дворник об этом "известен", но какая же ему о том забота: дело самое обыкновенное, держат себя оба благородно, не напиваются, не буянят, не ссорятся и никаких "охальностей" промежду собою не творят. Дворник вообще дружит с Устиньей, и от нее ему иногда кое-что перепадет из провизии или дешевле ему уступали в зеленой и в овощной лавке.
Так им хорошо стало на просторе, что Устинье кажется, ровно она у себя, в собственной квартире живет с Епифаном, полными хозяевами. В кухне они мало сидели -- она им обоим приелась, а больше все в горнице девушек, просторной, в два окна, где стояли и господские шкафы с лишним платьем.
В тот самый день, когда господа переехали на дачу, Устинья объявила Епифану, что он может перебираться ночевать в квартиру. На это изъявили согласие барин с барыней. О таком распоряжении она, первым делом, доложила Евгении Сильвестровне. Та поглядела на нее с кислой улыбочкой и выговорила, поморщившись, тотчас же затем:
-- Ведь внизу швейцар. Зачем еще мужчину?.. От них такой дурной запах.