-- Сохраннее быть не может, -- возражал, в свою очередь, Епифан, -- квитанции там выдают, а бумаги в жестяных ящиках в подвалах со сводами хранятся. Мне, в трактире, один солдат сказывал. Он на часах там стаивал, не один раз, при самой этой кладовой.
Но Устинья не могла уступить ему. Она напирала на то, что "их сестра в какой ни на есть банк" не отдаст всех своих денег. Она одумалась немного, сообразила что-то и добавила, вся красная от чая и овладевшего ею странного волнения.
-- Вот что я тебе скажу, Епифаша... Поверь ты мне. Ежели эта девуля дает деньги под залог или через барина на бирже аферами занимается, то малую часть она ему отдала на хранение.
-- Сундук у барина в кабинете здоровый! -- выговорил Епифан. -- Не сдвинуть и двум дворникам.
-- Много там тоже не лежит! Барину надобны всегда деньги. Мне швейцар пояснял, как это они там на бирже "играют", а остальное, -- продолжала Устинья с уверенностью, -- у нее, в этом шкафчике -- и бумаги какие по деревне, и закладные, и все, все.
-- Билеты-то именные бывают, -- еще глуше вымолвил Епифан и отвел глаза в сторону.
-- Так что ж, что именные?
Она не совсем ясно разумела про то, что он ей говорит.
-- Вот у тебя просто билеты, -- объяснял Епифан чуть слышно, и голос его вздрагивал, -- потеряй ты их сейчас или украдь у тебя кто-нибудь, и ежели номера не записаны, и ты, в ту ж минуту, не дашь знать по начальству -- и пиши пропало! Это все едино, что товар или бумажка радужная: вошел, значит, к первому меняле, по Банковской линии или на Невском -- и продал.
-- Быть не может! -- вырвалось у нее.