-- Ишь ты! -- отозвалась Устинья.
Она об этом шкафчике не знала.
-- Сам видел.
-- Шкафчик, ты говоришь? Стало -- маленький?
-- Однако, билетов можно туда до сотни тысяч уложить.
Глухой тон Епифанова голоса не пропадал.
-- Коли так, -- продолжала Устинья и вкусно вытянула остаток чая с блюдечка, -- она у себя главный капитал, в этом самом шкафчике, держит.
-- Вряд ли, -- откликнулся Епифан, как бы рассуждая сам с собой; глаза его были полузакрыты и обращены в сторону. -- Господа ценные бумаги кладут в банк... в государственный, -- прибавил он уверенно, и тут только взглянул на Устинью.
От этого взгляда ей во второй уже раз стало жутко.
-- Ты нашей сестры не знаешь, -- начала она возражать ему, -- что меня, кухарку, взять, что барышню такую, да еще старую, колченогую, мы ни в жисть не положим в банк, хоть развернейший он будь.