Епифан должен был спать в передней. Он так и делал, с вечера; но после полуночи перебирался в другую половину квартиры.
Не укрылось это от "колченогой". Устинья подавала ей бульон с яйцом -- любимое ее кушанье; она по-своему перевела губами и сказала ей с ударением:
-- Шаги я мужские слышу поздно ночью через коридор. Пожалуйста, чтобы этого вперед не было!
Устинья промолчала, только ее в краску ударило.
Вечером, за чаем, она пожаловалась на барышню, передала Епифану ее запрет.
-- По-другому делать будем, -- сказал он спокойно; но в глазах у него блеснуло.
Они стали разговаривать еще тише, так что их через перегородку и то вряд ли бы кто услыхал.
-- Да, -- говорил Епифан, и каждое его слово точно отдавалось у нее в груди, -- вот такая старушенция -- всю ее скрючило, ни на какое она дело негодна, только себе и людям в тягость -- и все перед ней прыгают из-за ее капитала.
-- И не подохнет в скорости! -- уже с положительной злостью отозвалась Устинья. -- Этакие-то живучи!
-- А деньжища-то куда пойдут? Мальчику... Кто еще знает, что из него прок выйдет? Хоша бы и не злой человек оказался, не распутный; а все же барчонок, балованный, станет себе купончики отрезывать да в утробу свою, в сладкое житье всаживать.