-- Известное дело, -- подтвердила Устинья, и так нестерпимо ей сделалось досадно на эту старую "девку", которая от бессонниц вздумала наблюдать за тем: всю ли Епифан ночь спит в передней... Всякую гадость она способна ей сделать. Только с господами, до поры, до времени, не хотела она ссориться; а то бы она ей отравила житье до переезда на дачу одной едой.
-- А как вы, Устинья Наумовна, -- полушутливо начал Епифан, -- полагаете: большой грех был бы вот такую колченогую достояния ее решить, хоша бы и совершенно против ее желания?..
Устинья громко рассмеялась: вопрос свой Епифан задал с тихой, язвительной усмешкой, и глаза его досказывали то, что она и сама способна была устроить этой Евгении Сильвестровне.
-- Решишь! -- выговорила она и весело тряхнула головой. -- После дождичка в четверг!
-- Все дело рук человеческих, -- проронил он и начал, дуть на блюдечко; кусочек сахара звонко щелкнул у него на крепких и белых зубах.
Такому обороту разговора Устинья, в этот вечер, вполне сочувствовала. Да и что за грех поболтать о том, как бы следовало девулю обчистить "что твою луковку" и разделить ее деньжища тем, кто настоящую цену им знает?
-- Ведь ты подумай, Епифаша, -- мечтала вслух Устинья, -- на худой конец, у нее таких билетов, как у меня -- двадцать штук найдется... А то и больше.
-- Двадцать штук -- не больно еще какая уйма денег, -- остановил ее Епифан, слегка поморщил переносицу и в уме сосчитал, сколько это будет. -- Хоша бы и все первого выпуска -- так это пять с чем-то тысяч...
-- То-то и есть! -- разгоралась Устинья. -- Кладем-ин двадцать штук... Подержи их в одних руках десять лет, а то и больше -- беспременно выигрыши будут... Сколько облагодетельствовать можно стоющего народу!
-- В умелы-их руках, -- тягуче выговаривал Епифан, -- каких-каких афер, каких оборотов!..