"А потом-то куда?" -- с замиранием сердца спрашивает она мысленно.
И на это есть у него резоны.
С большим-то капиталом, в случае нужды, через границу перемахнуть морем. Ему сказывали добрые люди -- в Турцию ничего не стоит перевалить. Там есть русские люди. И в Австрии тоже -- к "столоверам"; за "липован" себя выдать, обсидеться, где Бог пошлет, годок, другой. Промысел начать полегоньку: бахчи, сады фруктовые, рыба, извоз, судоходство. Нетто одни господа умеют бегать с чужой мошной? И лапотники уходят, да не то что с воли, а с каторги, до пяти раз.
Устинья ничего не выговорила во всю ночь.
IX
Плита издает тяжелый, все возрастающий жар. Голова Устиньи так и трещит. Она даже опустилась на лавку, взяла голову в обе руки и держала ее, нагнувшись, несколько минут.
Бьет ей в виски, колотит в темя, тошнота подступает под ложечку.
Второй день у нее, в сундуке, запрятана стклянка со снадобьем. Епифан молча отдал, и только вечером того же дня сказал:
-- Не зевай! Когда скажу -- действуй!..
Как же действовать? В чай влить -- рисковало. Барышня привередлива и чутка до последней возможности: чуть -- не то что в чае, а и в кофе, вкус не тот -- она сейчас заметит и требует все выплеснуть и заново заварить. Мальчик еще глотнул бы в чем повкуснее, в сливках или в варенье; так ведь главное-то дело не в нем, а в "колченогой!" И опять же нельзя их опоить или окормить с утра. С ними дурнота может сделаться, они тревогу подымут, мальчик к швейцару побежит -- и все будет изгажено. Вечером пьют только чай. Не иначе как в обеде. И вот она с утра до ночи ломает себе голову: в какое кушанье всего способнее подпустить и в какой пропорции. Епифан перед тем, как отдавать ей стклянку, говорил: