Вот он третьего дня и передал Устинье, уже через барыню -- соус делать к разварной рыбе вроде того, как к мотлёту полагается: на красном вине и бульоне, с лучком и вареным, мелко накрошенным картофелем. Барыня принесла газету, по-русски перевела Устинье, да маловразумительно; однако они столковались. Мудреного тут нет ничего; только пропорция показана маленькая, человека на три; а здесь садится, каждый день, без гостей, семь человек. Устинья должна была сообразить. Случилось слово: "литр", -- насчет пропорции красного вина. Барыня не сумела ей объяснить, больше ли это бутылки, или меньше, -- справиться не у кого было -- барин уехал со двора. Сообразила она и тут, что больше полутора стакана не следует вина, коли человек на семь -- на восемь.
Только что Устинья стала приготовлять все, что нужно для этой новой поливки из французской газеты, как кухонную дверь с задней лестницы тихонько приотворили и просунулась белокурая мужская голова.
-- Чего надо? -- окликнула она строгим голосом.
-- Это я, матушка, мужик кухольный.
Вошел несмело и дверь оставил приотворенной мужичок лет двадцати пяти-шести, в синей сибирке, чисто одетый, в больших сапогах и на шее желтый платок; росту среднего, немного сутуло держится, с узкими плечами, лица приятного, волосы светло-русые, тонкий нос и серые большие глаза; бородка маленькая, клинушком.
Устинья быстро его оглядела. Он ей показался подходящим. Лицо его ей понравилось.
-- В кухольные? -- переспросила она.
-- Точно так, матушка.
-- Положение знаешь?
И этот вопрос был задан таким тоном, чтобы он сразу почувствовал, что она в кухне командир, и от нее он будет зависеть вполне.