Калерия и ее мозжила. Ничего она не могла по совести иметь против этой девушки. Разве то, что та еще подростком от старой веры сама отошла, а Матрена Ниловна тайно оставалась верна закону, в котором родилась, больше, чем Ефим Галактионыч. Не совладала она с ревностью матери. Калерия росла "потихоней" и "святошей" и точно всем своим нравом и обликом хотела сказать:
"Смотрите на нас с Симочкой. Я - праведница, и меня Господь Бог за это взыщет; а та - грешница, только и думает, что о суетном и мирском, предана всем плотским вожделениям".
Где же ей взять наружностью против Симочки! А все-таки, когда она здесь жила перед тем, как в Петербурге в "стриженые" сбежала, ст/оящие молодые люди почитали ее больше, чем Симочку, хоть она и по учению-то шла всегда позади.
Не хотела Матрена Ниловна помириться и с тем, что "святоше" достанутся, быть может, большие деньги, - она не знала, сколько именно, - а Симочке какой-нибудь пустяк. Ее душу неприязнь к Калерии колыхала, точно какой тайный недуг. Она только сдерживалась и с глазу на глаз с дочерью и наедине с самой собою.
Все это было как будто и грешно, а греха она и боялась и не любила по совести. Но ежеминутно она сознавала и то, что не выдержит напора жалости к дочери и ревнивого чувства к Калерии. Если представится случай поступить явно к выгоде Симочки, - она не устоит.
- Зачем же откладывать? - заговорила немного погромче Серафима и бросила долгий взгляд в сторону двери, где через комнату лежал отец. - Ежели папенька проснется да посвежее будет... вы бы ему напомнили. А то... не ровен час. Он сам же боится.
Говорить дальше в таком же смысле Серафиме тяжело было. Она переменила положение своего гибкого и роскошного тела. Щеки у нее горели.
- Как жарко!
Этот возглас был для нее большим облегчением.
- Ты бы шляпку-то сняла, - заметила Матрена Ниловна. - Вон она какая у тебя, прости Господи, ровно улей какой.