- Эта самая, - ответил Теркин.
Серафима никогда не бывала тут или если и проезжала мимо, то не останавливалась. Она всего раз и была в Москве, и то зимой.
Тогда она в "это" не входила. Родители не наказывали ей ставить свечу, и мать, и отец даже в единоверии "церковным" святыням не усердствовали.
И Теркин сегодня утром, - они стояли на Мясницкой в номерах, - немало удивился, когда Серафима сказала ему:
- Прежде всего заедем к Иверской.
Правда, они собрались осмотреть Кремль, Грановитую палату и дворец, пройтись назад Александровским садом и завтракать у Тестова, но об Иверской, для того, чтобы прикладываться к иконе, речи не было.
В Теркине в последние годы совсем заглохли призывы верующего. Больше пяти лет он не бывал у исповеди. Его чувство отворачивалось от всего церковного. Духовенства он не любил и не скрывал этого; терпеть не мог встретить рясу и поповскую шапку или шляпу с широкими полями.
Когда, в первый вечер их знакомства, Серафима дала ему понять, что она ни к православию, ни к расколу себя не причисляет, это его не покоробило. Напротив!
Сегодня приглашение поклониться Иверской удивило его, но не раздражило.
"Что ж, - подумал он тотчас же, - дело женское! Столько передряг пережила, бедная!.. От мужа ушла, чуть не погибла на пароходе, могла остаться без гроша... Все добро затонуло. Вот старые-то дрожди и забродили... Все-таки в благочестивом доме воспитана"...