За обедом Вася не сказал ей ни одного ласкового слова. Протяни он ей руку, взгляни на нее помягче, и она, конечно бы, "растаяла".
Потом, когда она выплакалась, то подумала:
"Оно, пожалуй, и лучше, что за столом не вышло примирения".
Она не может уступить ему, не хочет, чтобы он выказал себя перед той "хлыстовской богородицей", - она давно так зовет Калерию, - жуликом, вором, приносил ей такое же "скитское покаяние", о каком теперь сокрушается ее мать, Матрена Ниловна.
Но вот уже больше получаса, как она затосковала по Васе, поднималась к нему наверх, сбежала вниз и начала метаться по комнатам... Страх на нее напал... Мелькнула мысль, что он совсем уйдет, не вернется или что-нибудь над собою "сотворит".
На террасе она ходила от одних перил к другим, глядела подолгу в затемневшую чащу, не вытерпела и пошла через калитку в лес и сейчас же опустилась на доску между двумя соснами, где они утром жались друг к другу, где она положила свою голову на его плечо, когда он читал это "поганое" письмо от Калерии.
Опять начало сжимать ей горло. Сейчас заплачет.
"Нет, не надо! Не стоит он!"
Она сдержала себя, встала и тихими шагами пошла бродить по лесу, вскидывая глазами то вправо, то влево: не мелькнет ли где светлый костюм Василия Иваныча.
Страх за него, как бы он не сгинул, сменили обида и обвинение в чем-то вроде измены.