Теркин взял ее руку.
- Знаю, что ты скажешь! - вдруг порывисто заговорила она шепотом и обернула к нему лицо, уже менее жесткое, порозовелое и с возбужденными глазами. - Ты скажешь: "Сима, будь моей женой"... Мне этого не нужно... Никакой подачки я не желаю получать.
- Успокойся! зачем все это?
- Дай мне докончить. Ты всегда подавляешь меня высотой твоих чувств. Ты и она, - Серафима показала на дверь, - вы оба точно спелись. Она уже успела там, на балконе, начать проповедь: "Вот, Симочка, сам Господь вразумляет тебя... Любовь свою ты можешь очистить. В благородные правила Василия Иваныча я верю, он не захочет продолжать жить с тобою... так". И какое ей дело!.. С какого права?..
В глазах заискрилось. Она начала опять бледнеть.
- Успокойся! - повторил все тем же кротким тоном Теркин.
Но он не обнял ее, не привлек, не покрыл этих глаз, еще недавно прельщавших его, пылкими поцелуями.
Ее словам он не верил. Все это она говорила из одной своей гордости и ненавистного чувства к двоюродной сестре, ни в чем не повинной, искренно жалевшей ее; она ждала, чтобы он упал на колени и радостно воскликнул:
"Теперь нас никто не разлучит! Ты не можешь отказать мне!"
В груди у него не было порыва - одного, прямого и радостного. И она это тут только почуяла.