- Увидим, увидим! - с улыбкой вымолвила она и на пороге террасы высвободила руку. - Вы думаете, я сейчас упаду от слабости... Завтра могу и отдохнуть... Там, право, это... поветрие... слабеет... Еще несколько деньков - и пора мне ехать.
- Ехать? - повторил Теркин.
- Как же иначе-то?.. Ведь нельзя же так оставить все. Серафима теперь у тетеньки... Как бы она меня там ни встретила, я туда поеду... Зачем же я ее буду вводить в новые грехи? Вы войдите ей в душу. В ней страсть-то клокочет, быть может, еще сильнее. Что она, первым делом, скажет матери своей: Калерия довела меня до преступления и теперь живет себе поживает на даче, добилась своего, выжила меня. В ее глазах я - змея подколодная.
Она чуть слышно рассмеялась.
Будь это два года назад, Теркин, с тогдашним своим взглядом на женщин, принял бы такие слова за ловкий "подход".
В устах Калерии они звучали для него самой глубокой искренностью.
- Бесценная вы моя! - вскричал он, поддаваясь новому наплыву нежности. - Какая нам нужда?.. У нас на душе как у младенцев!..
Говоря это, он почувствовал, как умиленное чувство неудержимо влечет его к Калерии. Руки протягивались к ней... Как бы он схватил ее за голову и покрыл поцелуями... Еще одно мгновение - и он прошептал бы ей: "Останься здесь!.. Ненаглядная моя!.. Тебя Бог послал быть мне подругой! Тебя я поведу к алтарю!"
- Что это какая у меня глупая голова!.. - прошептала вдруг Калерия, и он должен был ее поддержать: она покачнулась и чуть не упала.
"Господи! Заразилась!" - с ужасом вскричал он про себя, доведя ее до ее комнаты.