Через полчаса он уже узнал про мать Сани, про "ехидну-горбунью", про ее злобу и клевету, про то, как Саню тетка Марфа приучает к наливке и сводит "с межевым", по наущенью той же горбуньи. Мавра Федосеевна клялась, что ее барыня никогда мужу своему не изменяла и что Саня - настоящая дочь Ивана Захарыча.
- Каждое после обеда, батюшка, толстуха угощает их с тем прохвостом, - она так звала Первача, - и когда он ее загубит, ехидна-то и укажет братцу - вот, мол, в мать пошла, такая же развратница; либо выдаст за этого межевого, - они вместе обводят Ивана Захарыча. Да и не женится он. Не к тому дело идет. К одному сраму!..
- А сама Александра Ивановна, - спросил Теркин, - он ей приглянулся, н/ешто?
- И-и, сударь, ведь она еще совсем птица.
- Птица! - повторил он с тихим смехом.
- Поет, прыгает... кровь-то, известное дело, играет в ней. Кто первый подвернется... Я небось вижу от себя, из своей каморки... что ни день - они ее толкают и толкают в самую-то хлябь. И все прахом пойдет. Горбунья и братца-то по миру пустит, только бы ей властвовать. А у него, у Ивана-то Захарыча, голова-то, сами, чай, изволите видеть, не больно большой умственности.
"Что же я-то могу сделать?" - подвертывался ему вопрос, но он его не выговорил. Ему стало жаль эту милую Саню, с ее ручками и голоском, с ее тоном и простодушием и какой-то особенной беспомощностью.
- Простите меня, Василий Иваныч, почивать вам мешаю. Может, Господь вас послал нам как ангела- избавителя. Чует мое сердце: ежели благородный человек не вступится - все пропадет пропадом. Думала я к предводителю обратиться. Да у нас и предводитель-то какой!.. Слезно вас прошу... Покойница на моих руках скончалась. Чуяла она, каково будет ее детищу... В ножки вам поклонюсь.
Мавра Федосеевна привстала с дивана и хотела опуститься на колени. Теркин удержал ее за обе руки и потом потрепал по плечу.
- Спасибо за доверие. Жаль барышню! Этого ловкача межевого можно сократить. Я еще побуду у вас...