- Вы меня не осудите, батюшка, - начала она полушепотом и оглянулась на дверь в переднюю. - Я ведь день-деньской сижу вот здесь, во флигеле. И Саню-то не вижу по целым неделям - в кои-то веки забежит. Чуть не так скажешь - сейчас: "ах, няня, ты ворчунья!" А у меня душа изныла. Вас имею удовольствие видеть в первый раз и почему-то заключаю, что вы - человек благородный.
Эти выражения показались Теркину странными.
- Вы, матушка, из старых дворовых?
- Нет, сударь, - почти обидчиво ответила Федосеевна. - Я никогда в рабском звании не состояла. К родителям Санечкиной маменьки я поступила в нянюшки по найму. Папенька мой служил писцом в ратуше, умер, нас семь человек было.
- А-а, - протянул Теркин, - понимаю. К питомице вашей привязались, потом и дочь ее вынянчили?
- Так точно. Позвольте ваше... имени и отчества вашего не имею чести знать.
- Василий Иваныч.
- Дошло и до меня, Василий Иваныч, что вы покупаете всю вотчину.
- Пока еще об одной лесной даче идут переговоры.
- Все, все хотят они спустить, - она кивнула головой туда, где стоял большой дом. - Сначала это имение, а потом и то, дальнее. Старшая сестрица отберет все у братца своего, дочь доведет до распутства и вы гонит... иди на все четыре стороны. Вы - благородный человек, меня не выдадите. Есть во мне такое чувство, что вы, Василий Иваныч, сюда не зря угодили. Это перст Божий! А коли нет, так все пропадом пропадет, и Саня моя сгинет.