- Я ее развращаю?!
- А то как же? Ваша сестрица прямо спаивает ее и... сводит с жуликом.
Он спохватился: не слишком ли он далеко зашел. Но ему уже трудно было переменить тон, да и не хотелось. Головка Сани с ясными глазами, ее голосок, особая беспомощность и безобидность всего ее существа согревали его и настроивали на новый прилив жалости к этому чаду вырождающейся помещичьей семьи. В ней еще текли свежие соки. А остальное вызывало в нем гадливость и сознание своего превосходства: эта горбунья, ее жирная сестра-дура, их брат, вся бестолочь их ненужной и постылой прозябаемости, где самым жизненным нервом являлась мания старой девы, так бездушно мстящей за любовь брата к ненавистной невестке... Какая дичь!.. Стесняться ему нечего.
Глаза Павлы Захаровны блеснули ярче, и углы рта вздрогнули. Она издала короткий звук смеха.
- Да вы уж не желаете ли сами осчастливить нашу идиотку... предложением руки и сердца? Ха-ха!
Этот вопрос заставил его встрепенуться. К щекам прилила краска. Он подавил смущение и не сразу ответил ей.
- Нам где же, мы - простецы... На вашем барском наречии вы нашего брата кошатником величаете. Одно скажу - имей я виды на Александру Ивановну, я бы не так повел дело... Вы это изволили сказать в пику мне, что, мол, я об ее приданом хлопочу на всякий случай, так позвольте вам доложить, сударыня, - он в первый раз так назвал ее, - я в таких денежных делах, что мне зазорно будет и о более крупном куше хлопотать, когда надумаю жениться.
За дверью раздались шаги Первача.
- Можно войти?
- Уговор лучше денег! - шепотом произнес Теркин, нагнувшись над столом. - Его... - и он сделал жест рукой.