- Вон как копаются! Грядки под репу отбивают, как бывало на барском огороде. Словно мухи пьяные!.. Эх!..
Слезы он обтер рукавом и сосредоточенно и гневно поглядел еще раз в ту сторону, где работали мужики.
- Василий Иваныч, - особенно тихо, точно на исповеди, заговорил Хрящев, наклонившись к нему и держа за повод лошадь, - не судите так горько. Мужик обижен лесом. Поспрошайте - здесь такие богатства, а чьи? Казна, барин, купец, а у общины что? На дровенки осины нет, не то что строевого заказника... В нем эта обида, Василий Иваныч, засела, все равно что наследственный недуг. Она его делает равнодушным, а не другое что. Чувство ваше понимаю. Но не хочу лукавить перед вами. Надо и им простить.
Ничего не возражал Теркин. Простые, полные задушевности слова лесовода отрезвили его. Ему стало стыдно за себя. Хрящев указал на истинную причину того, что его возмутило до слез. Он радеет о родных богатствах... А кому ими пользоваться, хоть чуточку, хоть на свою немудрую потребу?.. Разве не народу?
Он быстро поднялся, нагнулся над Хрящевым, положил ему руку на лысую и влажную голову, всю засыпанную пеплом и черную, точно сажа.
- Спасибо, Антон Пантелеич! Это так!.. А все-таки надо их пришпорить.
- Все кончено!.. Верьте слову, дальше не пойдет огонь... Выхватило сотню-другую десятин. Дело наживное. Была бы только голова на месте да душа не теряла своего закона. Оставим лошадь здесь, стреножим ее. Сюда огонь не дойдет. Верьте слову!
- Верю! - вскричал Теркин и - не выдержал - поцеловал своего лесовода.
XXXVII
- Ты должна это сделать для отца твоего. Его приятель и сослуживец в таком положении. Ты хоть каплю имей дворянского чувства.