Она, конечно, позволила. Что же в этом худого? Он не солдат; да и солдат-то нынче множество из гимназистов и студентов... А у Булочкина какие манеры! Разговор ведет он тонкий и совершенно приличный. Даже очень полезен, при детях: если на какого-нибудь извозчика прикрикнуть, он может и шашку поднять!.. Шли они тихо; только он такие смешные вещи стал рассказывать и лицо у него серьезное при этом, жилка ни одна не дрогнет -- разумеется, она смеялась, и Маша тоже прислушивалась и то и дело прыскала.
Вот ведь и все "преступление". Они и не заметили барыни, ни Полина, ни девочка... А та ехала на дрожках, как раз около Аничкова моста пересекла Невский и отлично их узнала, говорит даже, что окликнула их, да они ничего не слыхали... Она видела, как их провожал "юнкер" с саблей и провел их до самой Литейной. Так оно и было, довел до Литейной, опять стал во фрунт, шпорами щелкнул, отдал рукою честь и сказал:
-- До зобаченья, панна Паулина!
Булочкин так зовет ее всегда, уверяет ее, что в ней русского ничего нет; даже стыдит немножко тем, что она по-польски выражается с грехом пополам... А он, даром что чистый москвич, живал в Вильне, на съемках, и так и "режет" по-польски.
Какое же преступление во всем этом? И все-таки, вечером того же дня, она удостоилась выговора. Барыня спросила ее:
-- С вами юнкер шел? Родственник ваш?
Хотела она прямо солгать, почему-то -- дура! -- застыдилась и ответила только:
-- Приятель брата!
-- Прошу вас, на Невском, не заговаривать с мужчинами.
-- А ежели старый? -- вырвалось у Полины.