ЕЙ солнце правды въ очи блещетъ,
И думу думаетъ она".
Здѣсь дана первая идея разсвѣта, какъ бы мимоходомъ иллюстрируется тѣми правдивыми мыслями, которыя проносятся въ умѣ поэта послѣ того, какъ тройка, проѣхавъ подъ мостомъ, несется дальше по лугамъ; мысли его спѣшатъ туда, въ родную глушь, гдѣ будетъ стыдно унывать въ праздной грусти въ виду пахаря, бредущаго съ пѣснью за сохой несмотря на то, что --
"Его ли горе не скребетъ!"
Въ виду этого стоицизма безпросвѣтнаго существованія, въ виду примѣра простого человѣка, который "живетъ безъ наслажденья" и "безъ сожалѣньи умираетъ", поэтъ твердо рѣшаетъ, какъ ему быть, ставя, такъ сказать, лозунгомъ русской жизни:
"За личнымъ счастьемъ не гонись
И Богу уступай,-- не споря".
Итакъ, вотъ вторая, заключительная идея, вотъ дума Руси, которой "блещетъ въ очи солнце правды". Вотъ какую истину освѣтило ей это солнце. "Надъ всею Русью тишина" и -- никто, какъ Богъ.
Эта глубина охватывающаго всю русскую жизнь пессимизма Некрасова, рѣшившагося, въ самый разгаръ реформъ, пригнать насъ "неготовыми къ трудной борьбѣ" въ это "трудное время", съ особенной силой обнаружила неготовность того слоя русской земли, который впервые былъ выброшенъ наружу. Обыкновенно читатели и критики останавливаются только на тѣхъ Некрасовскихъ произведеніяхъ, которыя имѣютъ въ виду страданія крѣпостного періода. Между тѣмъ "пѣсня, подобная стону", разливается въ стихотвореніяхъ Некрасова не только по доламъ, лѣсамъ и раввинамъ, но звучитъ и въ городахъ; она распространяется не только въ пространствѣ, но и во времени, захватываетъ дѣйствительность русскую, какъ до освобожденія, такъ и послѣ освобожденія крестьянъ. Оборванная чернь появилась у параднаго подъѣзда въ городѣ въ 1858 году, а "Ермолай трудящійся", который "тужитъ, что землицы ему недостаточно", работаетъ въ 1864 году, уже по освобожденіи, а дальше дѣло Ермолаи пошло такъ:
"Сила межъ тѣмъ въ мужикѣ убавляется,