При рожденіи богинь не созывали,
Какъ должно, смертную, ее образовали,
Давали ей совѣтъ быть дальше отъ боговъ,
Любить науки всѣ, но не писать стиховъ.
XX.
Безмятежные дни счастія начали понемногу закатываться для Александры Андреевны. Первымъ тяжелымъ ударомъ была смерть мужа. Еще въ 1842 году (Сборникъ, стр. 523--524), однажды, когда К. Ѳ. сидѣлъ за письменнымъ столомъ и работалъ, у него отнялась рука и нога. Хотя апоплексическое состояніе и прошло черезъ нѣсколько времени, но тѣмъ не менѣе здоровье К. Ѳ. надломилось, рука и нога двигались уже не такъ свободно, энергія стала ослабѣвать, и, хотя К. Ѳ. выѣзжалъ къ больнымъ и казался веселымъ, но по временамъ на открытое лицо его набѣгали и темныя тучки. Особенно неблагопріятно отзывались на немъ непогодлявые осенніе и зимніе дня. Онъ начиналъ хандрить: сумрачный, съ нависшей на лбу складкой, бродилъ онъ послѣ обѣда по кабинету жены, молча пуская дымъ изъ своей трубочки. "Что съ тобой",-- тревожно спрашивала А. А.-- "Мрачныя мысли, мрачныя мысли",-- коротко отвѣчалъ онъ,-- продолжая молчаливо ходить по комнатѣ. Очевидно, К. Ѳ. посѣщала въ это время мысль о близкой смерти. Ранней весною 1846 г. К. Ѳ. заболѣлъ уже серьезно и въ ночь съ 23-го на 24-е апрѣля скончался.
Въ Карлѣ Ѳедоровичѣ Александра Андреевна потеряла не только добраго и любящаго мужа, съ которымъ душа въ душу прожила 25 лѣтъ, но еще и вѣрнаго товарища по занятіямъ, и постояннаго сотрудника въ литературныхъ предпріятіяхъ. По смерти мужа А. А. Фуксъ уже ничего болѣе не печатала, но литературный свой салонъ еще поддерживала года 3--4 до замужества дочери (Де-Пуле, стр. 620).
Смерть мужа подорвала, кажется, и матеріальныя средства А. А. Фуксъ. Пришлось продавать домъ, продавать коллекціи мужа, особенно его драгоцѣнный нумизматическій кабинетъ (Сборникъ, стр. 463). Значительная часть послѣдняго попала въ руки какого-то московскаго любителя, купца Правоторова, остальное распродано по мелочи, на вѣсъ. Такъ погибла вторая коллекція монетъ, собранная Фуксомъ послѣ продажи первой университету.
По смерти мужа вся привязанность Александры Андреевны сосредоточилась на ея дочери Софьѣ Карловнѣ, болѣзненной, слабой и некрасивой дѣвушкѣ. Это было послѣднее и единственное, оставшееся въ живыхъ дитя Фуксовъ. Мать постоянно трепетала за нее. Въ "Поѣздкѣ въ Москву" (стр. 824) мы читаемъ: "летаю между васъ всѣхъ, но всегда останавливаюсь подлѣ тебя и Сони", въ "Запискахъ о чувашахъ и черемисахъ": "я представляю себѣ всѣ ужасы, какіе только могутъ случиться съ моею Сонечкою"... "Да сохранитъ Господъ тебя, Сонечку и всѣхъ родныхъ моихъ, а другія горести я не сочту за несчастія" (стр. 35)... "Я ѣду къ тебѣ, къ Сонѣ, ѣду въ Казань, гдѣ все живетъ, что мнѣ любезно, оставляю деревню, гдѣ совершенно ничто меня не занимаетъ, ни моей души, ни сердца, а тоскую, тоскую до того, что не знаю, куда дѣваться" (стр. 91). А. А. была нѣжная мать. Къ сожалѣнію, бракъ Софьи Карловны (умерла 14-го декабря 1878 г.) съ нѣкимъ Брылкинымъ оказался неудачнымъ. Брыдкинъ прожилъ все уцѣлѣвшее; и фамильную драгоцѣнность, портретъ Г. П. Каменева, который всегда висѣлъ въ кабинетѣ г-жи Фуксъ, и которымъ любовался Пушкинъ, онъ черезъ бывшаго тогда въ Казани адъюнктъ-профессора Б. И. Ордынскаго продалъ М. П. Погодину {Н. П. Барсуковъ, Жизнь и труды Погодина, т. XVI, стр. 504.}.
А. А. жила при дочери. Казанская старожилка П. К. Проскурякова хорошо помнятъ ее уже вдовой и жившею въ наемной квартирѣ. Она уже не напоминала болѣе красавицу, воспѣтую Баратынскимъ и Языковымъ, и не походила на ту полную женщину съ добродушно-насмѣшливымъ взоромъ, какою она глядитъ съ сохранившагося портрета. Это была молчаливая, печальная женщина. За то зять ея былъ человѣкъ веселый и гостепріимный. Неудачный бракъ дочери, должно быть, печалилъ бѣдную поэтессу {Разсказывали (хотя, быть можетъ, то были сплетни), что въ этотъ періодъ своей жизни А. А. стала прибѣгать къ алкоголю...}.