На главу его сойдетъ!"
Пушкинъ, какъ духъ безплотный, величавый, будетъ жить безсумеречною славой, онъ увидитъ яркій, свѣтлый день. Его торжественная тѣнь пробѣжитъ неугасимымъ окомъ милліонъ міровъ. Надъ облаками окружитъ его необозримый легіонъ родственныхъ ему тѣней поэтовъ, давно прославленныхъ вѣками; тамъ подойдутъ къ Пушкину и Петрарка, и Тассо, и, добыча казни, А. Шенье, котораго такъ любилъ Пушкинъ, и, наконецъ, съ улыбкою пріязни подастъ ему руку задумчивый Байронъ.
Послѣ этого Полежаевъ рисуетъ свои собственныя чувства къ Пушкину.
Всѣ въ изумленной Россіи, и старъ и младъ, предавъ великаго поэта холодной и нѣмой землѣ, оплакали его.
Невѣдомый пѣвецъ, но смѣлый, славы {Любопытно, что въ эпиграфѣ къ "Сашкѣ" Полежаевъ, однако, начинаетъ именно съ того, что онъ пишетъ "не для славы -- для забавы".} жадный, преклонилъ колѣно предъ урною Пушкина. Правда, для Пушкина, второго Анакреона, готовятъ душистые вѣнки великіе поэты. Но Полежаеву вѣрится, что и его скромный "вѣнокъ", благодаря глубокому и искреннему чувству, съ какимъ онъ сплетенъ, не будетъ поглощенъ волнами Леты съ самаго момента рожденія его:
"На пеплѣ золот о мъ угаснувшей кометы
Несмѣлою рукой онъ съ чувствомъ полож о нъ".
Послѣдняя часть, шестая {По предположенію г. Ефремова, позднѣе приписанная.}, озаглавлена "Утѣшеніе" и представляетъ собою четверостишіе, краткую, но очень сильную похвалу Государю Императору Николаю Павловичу.
"Надъ лирою твоей, разбитою, но славной",
обращается поэтъ къ Пушкину: