И у француза въ пансіонѣ
Шалунъ за книгою сидитъ.
Заботу о дальнѣйшемъ воспитаніи маленькаго Саши принялъ на себя дядя Александръ Николаевичъ. Капиталъ и средства, предназначенныя на воспитаніе дѣтей Леонтія Николаевича, были въ рукахъ бабушки, Александры Петровны. Сестра поэта, Олимпіада Евановна Полежаева, была ввѣрена попеченію тетки Екатерины Николаевны Коптевой, которая воспитала ее и впослѣдствіи выдала замужъ за чиновника, служившаго въ канцеляріи симбирскаго губернатора, при чемъ въ приданое былъ дѣвушкѣ купленъ домъ. Фамиліи этого чиновника дочь Е. Н. Коптевой, Александра Кировна Бычкова, сообщившая эти свѣдѣнія, не помнитъ.
Вопреки господствующему у біографовъ мнѣнію, Полежаевъ и послѣ своего несчастія -- отдачи въ военную службу, не прерывалъ сношеній съ родными, особенно съ бабушкою. Послѣ коронаціоннаго манифеста въ 1827 г. положеніе солдата-поэта, повидимому, нѣсколько улучшилось и онъ получилъ разрѣшеніе съѣздить на родину въ побывку. Находясь въ этомъ кратковременномъ отпуску, Полежаевъ заѣзжалъ и къ бабушкѣ въ Рузаевку, читалъ ей свои стихи и между прочимъ оставилъ ей рукопись "четырехъ націй" подъ заглавіемъ "Четыре народа" съ подписью: "А. Полежаевъ, 1827 года. С. Рузаевка". Къ сожалѣнію, рукопись впослѣдствіи при одномъ пожарѣ сгорѣла. За годъ или за два передъ пріѣздомъ поэта Полежаева въ Рузаевку возвратились изъ Сибири слуги Леонтія Николаевича, похоронившіе своего барина:-- поваръ Семенъ Аккуратный и камердинеръ Василій Бутузъ. Отъ нихъ поэтъ узналъ многое о своемъ отцѣ, о его страданіяхъ, тяжкихъ предсмертныхъ минутахъ бѣднаго изгнанника, одиноко помиравшаго на чужой сторонѣ, объ его тоскѣ при воспоминаніи о милыхъ и далекихъ дѣтяхъ, обездоленныхъ судьбою. У безпечнаго поэта открылись глаза. Онъ понялъ отца и, подавленный собственною бѣдою, восчувствовалъ глубочайшее состраданіе къ своему неудачнику-отцу. Прежній небрежно-развязный тонъ смѣнился благоговѣніемъ, стыдомъ, раскаяніемъ предъ его тѣнью. И вотъ какой ужасный стонъ вырвался изъ груди поэта, въ слѣдующемъ 1828 г. попавшаго въ бѣду, еще горшую, когда ему угрожало прогнаніе шпицрутенами сквозь строй (стих. "Арестантъ"):
А ты, примѣрный человѣкъ,
Души высокой образецъ,
Мои благодѣтель и отецъ,
О Струйской, можешь ли когда,
Добычу гнѣва и стыда,
Пѣвца преступнаго простятъ?