Дмитрій Юрьевичъ легко владѣлъ перомъ, писалъ романсы и самъ же перекладывалъ ихъ на музыку, писалъ музыку и на чужія стихотворенія, какъ на слова князя П. А. Вяземскаго: "Сколько слезъ я пролилъ!" Эстетическія наклонности влекли его въ компанію артистовъ, вмѣстѣ съ которыми-омъ привыкъ къ разгульной и безпорядочной жизни: онъ сдѣлался ежедневнымъ гостемъ-завсегдатаемъ у Палкина, въ трактирѣ котораго Трилунный оставилъ и свое здоровье, и всѣ свои разнообразные таланты. Въ свое время его поэма "Аннибалъ" вызвала насмѣшливый отзывъ князя П. А. Вяземскаго въ "Московскомъ Телеграфѣ" за 1827 г. (см. Полное собраніе сочиненій, кн. II, стр. 52--58), укорявшаго его особенно за грубую ошибку противъ исторіи, ибо на развалинахъ Карѳагена скитался не Аннибалъ, а Марій. Признавая у Трилуннаго (стр. 57) нѣсколько хорошихъ и сильныхъ стиховъ {И. К. Мартьяновъ ("Цвѣтъ нашей интеллигенціи. Словарь-Альбомъ русскихъ дѣятелей XIX вѣка", изданіе ІІІ-е, Спб., 1893, стр. 253) такъ отзывается о Трилунномъ-Струйскомъ:
Поэтъ сороковыхъ годовъ,
Прослывъ чувствительнымъ баяномъ,
Струю высокую стиховъ
Бросалъ въ печать, бія фонтаномъ.}, нѣкоторый жаръ въ выраженіи, нѣкоторую твердость и движеніе въ стихосложеніи, Вяземскій отдавалъ предпочтеніе стихамъ его дѣда, Николая Еремѣевича, рузаевскаго поэта {
Кн. П. А. Вяземскій съ уваженіемъ относился къ памяти Николая Еремѣевича. Въ письмѣ къ И. И. Дмитріеву изъ села Мещерскаго, Саратовской губерніи, отъ 24-го декабря 1824 г. ("Русскій Архивъ" за 1865 г., стр. 1713) онъ сообщаетъ: "жалѣю, что не успѣлъ по обѣщанію своему, напечатанному въ "Телеграфѣ", поклониться памяти поэта и живописца его (Зяблова), но лѣтомъ, когда буду опять въ здѣшней сторонѣ, съ набожною точностію исполню свой сердечный и журналистическій обѣтъ". Въ "Записной книжкѣ" того же года ("Полное собраніе сочиненій", т. IX, стр. 69--70) отмѣчено: "не доѣзжая Пензы-знаменитая Рудзаевка (sic) поэта Струйскаго. Послѣ него остались вдова и два сына, живущіе въ околодкѣ".}. Въ позднѣйшей "Припискѣ" (1879 г.) критикъ винится предъ тѣнью Трилуннаго, "печатавшаго очень порядочные, а иногда и хорошіе стихи въ разныхъ повременныхъ изданіяхъ" (стр. 57), и сѣтуетъ на Гербеля, пропустившаго Трилуннаго въ своей "Христоматіи для всѣхъ", гдѣ онъ, по мнѣнію Вяземскаго, имѣетъ свое законное мѣсто -- и не въ числѣ самыхъ послѣднихъ. Тутъ же князь Вяземскій сообщаетъ о своей личной встрѣчѣ съ Трилуннымъ во Флоренціи, въ саду Воболи, въ 1884 г. Оказывается, что Д. Ю. Струйской все заграничное путешествіе совершалъ въ форменномъ русскомъ фракѣ. Вяземскій сочувственно объясняетъ этотъ поступокъ Трилуннаго бѣдностію его. Около двухъ лѣтъ Трилунный чуть не пѣшкомъ путешествовалъ по Европѣ и ознакомился со всѣмъ, что было достойно вниманія. Наконецъ, Вяземскій встрѣтилъ Трилуннаго еще разъ уже въ Римѣ, гдѣ его дружелюбно встрѣтили русскіе художники. Но, кажется, мундирный фракъ, носимый Д. Юрьевичемъ за границей, надо отнести не на счетъ его бѣдности, а скорѣе чудачества.
Дмитрій Юрьевичъ не былъ женатъ. Брать его Сергѣй имѣлъ единственнаго сына Юрія Сергѣевича Струйскаго, слабаго сложенія. Для его здоровья необходимо было постоянное пребываніе на Кавказѣ, гдѣ и было пріобрѣтено Дмитріемъ Юрьевичемъ небольшое, но отличное имѣніе въ Кутаисской губерніи, и выстроена церковь. Тамъ же жила и его тетка Варвара Юрьевна; тамъ она и скончалась, завѣщавъ свое имѣніе женскому монастырю, близъ г. Кутаиса, при которомъ Варвара Юрьевна похоронена. По смерти Юрія Сергѣевича все имущество около полумилліона рублей перешло къ его теткѣ Александрѣ Юрьевнѣ Струйской, скончавшейся въ Петербургѣ, въ концѣ 1901 г., и оставившей свой домъ на Васильевскомъ Островѣ, для пріюта неизлѣчимыхъ женщинъ съ капиталомъ около 150.000 рублей. Остальное имущество завѣшено -- деньги на благотворительныя цѣли, а недвижимое -- родственнику Коптеву,
Подобно своему отцу, а особенно матери, всѣ члены семейства Юрія Николаевича относились къ поэту Полежаеву холодно и враждебно. Юрія Николаевича, какъ самъ Полежаевъ, такъ и отецъ его, Леонтій Николаевичъ, считали причиною всѣхъ своихъ несчастій. Г. Бѣлозерскій со словъ Е. А. Дроздовой сообщаетъ, что Полежаевъ среди своего безпросвѣтнаго пьянства (стр. 647) {"Историческій Вѣстникъ" за 1895 г., сентябрь.} "все грозился отправиться и собственноручно убить какого-то своего дядю, который обобралъ его, присвоивъ завѣщанныя отцомъ поэту тысячъ 20 рублей". Эти угрозы и относились къ Юрію Николаевичу. Но замѣтимъ, что слова Полежаева, очевидно, переданы неточно: никакого духовнаго завѣщанія со стороны его отца не могло существовать, ибо Леонтій Николаевичъ умеръ въ Сибири, лишеннымъ всѣхъ правъ состоянія, и самъ жилъ на пособіе, даваемое ему его матерью, Александрою Петровною, бабушкой Полежаева. Лишеніе имущества надо понимать, очевидно, не въ томъ смыслѣ, что Юрій Николаевичъ утаилъ какіе-либо капиталы, оставленные Полежаеву его отцомъ, Леонтіемъ Николаевичемъ, а такъ, что Юрій Николаевичъ помѣшалъ Полежаеву узакониться и сдѣлаться юридическимъ наслѣдникомъ имущества своего отца по плоти.
Замѣтимъ, что о личности Юрія Николаевича есть въ литературѣ похвальный отзывъ князя И. М. Долгорукова, который въ своемъ "Капищѣ" (изд. II, 1890 г., стр. 339) пишетъ: "изъ всего семейства Александры Петровны Струйской, сынъ ея старшій -- лучшій мой пріятель, и знакомство мое съ нимъ обратилось въ дружескую связь, которая, думаю, никогда не разорвется; я и прочихъ дѣтей ея люблю, но не такъ коротко съ ними сошелся, какъ съ Юріемъ Николаевичемъ".
Другіе два сына Николая Еремѣевича, Петръ Николаевичъ и Евграфъ Николаевичъ Струйскіе не играютъ особенной роди въ біографіи поэта Полежаева. Евграфъ Николаевичъ вообще держалъ себя особнякомъ. За то въ участи Полежаева очень важное значеніе имѣетъ его крестный отецъ и дядя, Александръ Николаевичъ Струйской.