Еще при жизни мужа, Александра Петровна, въ виду его уединеннаго образа жизни и нервнаго настроенія управляла дѣлами, поддерживала и даже защищала Николая Еремѣевича отъ притѣсненій со стороны губернскаго начальства и разнаго рода приказныхъ, желавшихъ погрѣть руку около богатаго помѣщика. Владѣнія Николая Еремѣевича были въ разныхъ губерніяхъ. Центральной его резиденціей была Рузаевка, Струйское тожъ (Инсарскаго уѣзда, Пензенской губерніи), нынѣ узловая станція Московско-Казанской желѣзной дороги. Вокругъ Рузаевки разстилались помѣстья H. Е. Струйскаго на нѣсколько верстъ. Въ самой Рузаевкѣ было 3 церкви, изъ которыхъ одна была построена Николаемъ Еремѣевичемъ во имя Св. Троицы. Усадьба была вся обведена валомъ; барскій домъ былъ выстроенъ по рисункамъ знаменитаго архитектора Растрелли. Выли еще имѣнія въ Уфимской и Московской губерніяхъ. Родъ Струйскихъ былъ записанъ въ московскомъ дворянствѣ.
По смерти Николая Еремѣевича, умершаго въ 1796 г., непосредственно послѣ кончины воспѣтой имъ Екатерины II, всѣмъ имуществомъ управляла его вдова, а въ 1804 г. произошелъ раздѣлъ. Сыновья Струйскаго были частью на службѣ, а частью еще дома. Александрѣ Петровнѣ предоставили въ пожизненное владѣніе рузаевскій домъ и 800 душъ Саранскаго уѣзда при селѣ Архангельскомъ-Голицинѣ съ деревнями,-- съ обязанностью производить расходы на общія семейныя дѣла, а именно при условіи: поддерживать строенія, нести всѣ издержки по содержанію жившихъ въ домѣ наслѣдниковъ, дочери Маргариты, сыновей Александра и Евграфа, а также и другихъ сыновей, пріѣзжавшихъ гостить на неопредѣленное время. Рузаевское имѣніе досталось по раздѣлу: матери Александрѣ Петровнѣ и братьямъ Александру и Евграфу. Часть матери послѣ ея смерти предназначалась Юрію Николаевичу. Александра Петровна пользовалась у своихъ дѣтей громаднымъ авторитетомъ и полнымъ почтеніемъ, продолжая служить связующимъ семейнымъ центромъ. Опеку надъ несовершеннолѣтними дѣтьми она раздѣляла со своимъ любимцемъ, старшимъ сыномъ Юріемъ Николаевичемъ, котораго уважали и братья.
Изъ многочисленныхъ дѣтей Александры Петровны оставались въ живыхъ пятеро сыновей: Юрій, Петръ, Леонтій, Александръ и Евграфъ, и три дочери: Маргарита, Екатерина и Надежда. Изъ нихъ Екатерина Николаевна вышла замужъ за Коптева. Надежда Николаевна вышла замужъ за тамбовскаго дворянина Свищева изъ Шацкаго уѣзда. Маргарита Николаевна оставалась въ дѣвицахъ и скончалась на 82 году жизни -- 2-го октября 1858 г. Евграфъ Николаевичъ, служившій въ военной службѣ, умеръ скоропостижно подполковникомъ въ отставкѣ въ г. Саранскѣ въ 1841 г. По его смерти оставшійся послѣ него капиталъ около 140 тысячъ рублей былъ расхищенъ. Въ дѣло въ качествѣ опекуна и наслѣдника вступился его братъ, Петръ Николаевичъ, но не добился правосудія. Процессъ послужилъ для него причиною многихъ огорченій и даже довелъ его до могилы. Онъ скончался 8-го ноября 1845 г. на 65 году жизни и погребенъ въ построенномъ имъ храмѣ села Починки. Процессъ же тянулся еще много лѣтъ... По многимъ подробностямъ онъ весьма характеренъ; но для опубликованія данныхъ его, кажется, еще не настало время.
Литературные вкусы Николая Еремѣевича ожили въ двухъ его внукахъ, поэтахъ А. И. Полежаевѣ и Д. Ю. Струискомъ.
Александра Петровна была выдающеюся женщиной. Всѣ, кому только приходилось съ нею въ жизни встрѣчаться, очаровывались ея личностью. Даже Наталія Огарева-Тучкова, вообще враждебно относящаяся къ семейству Струйскихъ ("Русская Старика" за 1890 г., т. 68, октябрь, стр. 17), хвалитъ умъ и любезность Александры Петровны. Восторженное описаніе ея оставилъ поэтъ, князь Иванъ Михайловичъ Долгорукій. Въ своемъ "Дневникѣ" онъ отзывается о ней кратко: "Любезное семейство H. Е: Струйскаго привлекло къ себѣ любовь и почтеніе своихъ знакомыхъ. Жена его устроила свои дѣла, воспитала хорошо дѣтей, печется о нихъ (въ 1796 г.) понынѣ" ("Русскій Архивъ" за 1865 г., стр. 486). Гораздо подробнѣе отзывъ въ "Капищѣ": "вдова H. Е. Струйскаго, Александра Петровна, урожденная Озерова, была женщина совсѣмъ другихъ, чѣмъ мужъ, склонностей и характера: тверда, благоразумна, осторожна, она соединяла съ самымъ хорошимъ смысломъ пріятныя краски городскаго общежитія, живала и въ Петербургѣ, и въ Москвѣ, любила людей, особенно привязавшись къ кому-либо дружествомъ, сохраняла всѣ малѣйшія отношенія съ разборчивостью, прямо примѣрной въ наше время. Мать моя въ старости и я донынѣ обязаны бывали ей многократно разными пріятными услугами, которыя грѣхъ забыть. Такъ, напр., однажды она, замѣтя, что дочери мои учатся играть на старинныхъ клавикордахъ, потому что я не имѣлъ средствъ скоро собраться и купить хорошихъ, купила будто для своихъ дочерей прекрасное фортепіано и подъ предлогомъ, что до зимы ей нельзя будетъ перевезти ихъ въ пензенскую деревню, просила насъ взять ихъ къ себѣ и продержать до тѣхъ поръ, какъ она за ними пришлетъ. Этому прошло уже близъ 20 лѣтъ; она не поминала о нихъ, и инструментъ обратился въ мою собственность.
"Можно всякому подарить, но съ такой нѣжностью едва-ли дано всѣмъ одолжить другаго. Все ея обращеніе съ нашимъ домомъ прекрасно; заочно всегда къ намъ пишетъ; бываетъ ли сама въ Москвѣ, всегда посѣтитъ и раздѣлитъ съ нами время; дома въ деревнѣ строгая хозяйка и мастерица своего дѣла, въ городѣ не скряга, напротивъ, щедра и расточительна. Я признаюсь, что мало женщинъ знаю такихъ, о коихъ обязанъ былъ бы я говорить съ такимъ чувствомъ усердія и признательности, какъ о ней... Когда вспомнишь подобныя отношенія въ жизни, твердыя, постоянныя, основанныя на чемъ-то нравственномъ я не воздушномъ, то нехотя о нихъ долго заговоришься: такъ и я пространно побесѣдовалъ о Струйскихъ, находя въ этомъ чистое, сердечное удовольствіе. Что пріятнѣе простой, искренней дружбы? Мнѣ случилось изъ одного побужденія благодарности, будучи свободнымъ по отставкѣ моей изъ Владиміра, съѣздить, побывавъ въ моей нижегородской деревнѣ, къ ней въ Рузаевку со всѣмъ моимъ семействомъ. Тамъ я недѣлю у нихъ прожилъ, по народному нарѣчью, какъ у Христа за пазушкой. Сколько ихъ я обрадовалъ (?) этимъ, столько самъ былъ доволенъ. Вошедши въ домъ и переступя порогъ, я съ слезами обнялъ Александру Петровну. Сколько лѣтъ не бывши въ этомъ селеніи, съ какимъ удовольствіемъ нашелъ я все въ покояхъ, все до послѣдней бездѣлки на томъ самомъ мѣстѣ, на которомъ что стояло при покойномъ. Казалось, никто послѣ него тутъ не шевелился. Казалось, я вчера только выѣхалъ оттуда... Отъ всѣхъ ощущеній, кои вкрались мгновенно въ мою душу, брызнули у меня слезы, и я долго не могъ спокойно вступить съ домашними въ посторонній разговоръ. Такія минуты глубоко врѣзываются въ умъ и сердце ("Капище моего сердца", изд. II, стр. 338--340)".
Старшій сынъ Николая Еремѣевича, Юрій Николаевичъ, служилъ въ Петербургѣ въ гвардіи. Въ 1775 г. онъ числился артиллеріи сержантомъ. М. А. Дмитріевъ ("Мелочи изъ запаса моей памяти", II изд., стр. 87) сообщаетъ, что его двоюродный дядя, Иванъ Петровичъ Бекетовъ, служилъ въ гвардіи вмѣстѣ съ Юріемъ Николаевичемъ и выпросилъ у него ненаходимую рѣдкость, сочиненія его отца.
Бывая часто въ Петербургѣ и по выходѣ въ отставку, еще при жизни отца, Юрій Николаевичъ свелъ тамъ знакомство съ сильными и вліятельными лицами, между прочимъ и съ будущимъ министромъ финансовъ, Дмитріемъ Александровичемъ Гурьевымъ, извѣстнымъ, правда, не столько упроченіемъ русскихъ финансовъ, сколько изобрѣтеніемъ "гурьевской каши". Помощь этихъ знакомыхъ скоро ему пригодилась. Со своею крѣпостною крестьянкой, Наталіею Филипповой, Юрій Николаевичъ имѣлъ дѣтей внѣ брака. Задумавъ ихъ узаконить и руководствуясь совѣтами Гурьева, онъ прежде всего повѣнчался со своею сожительницею, а потомъ, не высказывая цѣли, отобравъ подписку о согласія на узаконеніе со стороны своей матери, Александры Петровны, и всѣхъ братьевъ, подалъ прошеніе на высочайшее имя. Прошеніе было уважено, какъ видно изъ указа Сенату, даннаго въ Царскомъ Селѣ 26-го августа 1818 г.: "Снисходя на представленное намъ отъ коммиссіи прошеній всеподданнѣйшее прошеніе объ узаконеніи дѣтей, прижитыхъ до брака, съ настоящею женою отставнаго гвардіи корнета Юрія Струйскаго, сыновей Сергѣя и Дмитрія и дочери Варвары -- всемилостивѣйше дозволяемъ вышеписаннымъ дѣтямъ принять фамилію ихъ отца и вступить во всѣ права и преимущества по роду и наслѣдію, законнымъ дѣтямъ принадлежащія". Кромѣ перечисленныхъ дѣтей, Юрій Николаевичъ имѣлъ дочь Александру Юрьевну, прижитую послѣ брака.
Но успѣвъ въ тайнѣ отъ родныхъ узаконить своихъ собственныхъ дѣтей, Юрій Николаевичъ, подъ вліяніемъ своей жены, вовсе не желалъ, чтобы такая же мѣра была употреблена и для незаконныхъ дѣтей его брата, Леонтія Николаевича, отца поэта Полежаева. Напротивъ того, своими лицемѣрными совѣтами и происками онъ сумѣлъ сдѣлать узаконеніе дѣтей своего брата Леонтія, въ томъ числѣ и Саши, будущаго поэта, совершенно невозможнымъ, о чемъ скажемъ ниже. Когда его іезуитскій образъ дѣйствій обнаружился, то всѣ его родные, даже и мать, горячо его любившая, отъ него отшатнулись, и ему пришлось покинуть Рузаевку навсегда, хотя материнская часть въ этомъ имѣніи предназначалась по смерти Александры Петровны именно Юрію Николаевичу. Юрій Николаевичъ удалился въ свое имѣніе, въ село Растовку, Симбирской губерніи, гдѣ и жидъ до самой смерти. Онъ скончался около 1819 г. отъ водяной болѣзни. Когда начался уголовный процессъ его брата Леонтія, отца поэта Полежаева, Юрій Николаевичъ вызвалъ къ себѣ за 200 верстъ врача Абрама Матвѣевича Европеуса, который былъ по этому дѣлу медицинскимъ экспертомъ, чтобы отъ него узнать о сущности процесса изъ первыхъ рукъ.
Оба сына Юрія Николаевича, Сергѣй и Дмитрій, получили высшее образованіе. Они учились въ Московскомъ университетѣ одновременно съ Полежаевымъ. Любимая сестра Леонтія Николаевича, Надежда Николаевна, въ замужествѣ Свищева, жида въ то время въ Москвѣ, гдѣ лѣчилась. Она принимала у себя всѣхъ племянниковъ, какъ Сашу Полежаева, такъ и сыновей Юрія Николаевича, которыхъ она называла по отцу "Іудичами",-- и съ послѣдними обращалась такъ холодно, что они перестали бывать у нея. Оба брата не походили другъ на друга ни наружностію, ни характеромъ. Сергѣй Юрьевичъ унаслѣдовалъ отъ отца его хитрость, молчаливость, сдержанность, неоткровенность. Прямою противоположностію ему являлся другой братъ, Дмитрій Юрьевичъ Струйской, подобно своему кузену Полежаеву, получившій отъ дѣда, Николая Еремѣевича, склонность къ литературѣ и даже стяжавшій себѣ въ 30-хъ годахъ нѣкоторую извѣстность подъ псевдонимомъ Трилуннаго: на щитѣ герба Струйскихъ изображены три луны или полумѣсяца. Кромѣ литературы, Трилунный занимался и музыкой, игралъ прекрасно на скрипкѣ и былъ участникомъ струннаго квартета у директора придворной капеллы, скрипичнаго виртуоза, Алексѣя Ѳедоровича Львова (автора гимна "Боже, царя храни"), Перу Дмитрія Юрьевича принадлежатъ: "Аннибалъ на развалинахъ Карѳагена", драматическая поэма, 1827, "Стихотворенія Трилуннаго", "Альманахъ" на 1830 г., въ 2 частяхъ, Спб., и повѣсть въ прозѣ въ "Литературныхъ Прибавленіяхъ къ Инвалиду", за 1837 г. Равнымъ образомъ сотрудничалъ онъ и въ другихъ альманахахъ и въ журналахъ: "Галатеѣ", "Атенеѣ", "Современникѣ", "Телескопѣ", "Литературной Газетѣ", гдѣ помѣщалъ стихи и рецензіи. Въ новыхъ "Отечественныхъ Запискахъ" на 1839 г., ч. I, онъ помѣстилъ статью "О современной музыкѣ и музыкальной критикѣ". Эта статья довольно любопытна по своимъ идеямъ. Указывая между прочимъ на обычную несоразмѣрность между пустыми либретто и глубокою музыкой въ оперѣ, Трилунный для геніальнаго композитора требуетъ и геніальнаго либреттиста -- и только отъ такого сочетанія ожидаетъ вполнѣ совершеннаго произведенія.