Вотъ какъ Божьи дѣти сдѣлались дѣтьми бабушки Мавры и начали новую жизнь.
III.
Мать недаромъ поручила сестренку брату. Ваня былъ далеко не заурядной натурой. Оставшись сиротой по десятому году, онъ уже успѣлъ навидаться всего, чего большинству взрослыхъ дѣтей не дано испытать въ теченіе цѣлой жизни,-- успѣлъ получить тѣ жестокіе уроки ея, которыми ростетъ и мужаетъ человѣкъ. Сердце и разумъ мальчика должны были столкнуться съ такими жесткими, темными и серьезными сторонами существованія, что сдѣлали изъ него замкнутаго, неподатливаго ребенка, на котораго можно было положиться. Это было тѣмъ важнѣе для Машутки, что въ братѣ лежалъ огромный запасъ любви, котораго некуда было дѣвать по смерти матери, если бы онъ не подѣлилъ его между ею и бабушкою Маврой, полюбившей и понимавшей его.
Въ сущности, это былъ дикій мальчикъ, горькимъ опытомъ наученный сторониться отъ людей, помнившій нужду, болѣзнь и смерть всѣми покинутаго отца и матери, противъ воли родныхъ вышедшей за неровню. Но стоило разъ покорить его сердце, чтобы онъ отдалъ его вполнѣ, хотя и зналъ сколько горя приноситъ любовь. Смотря по обстоятельствамъ, изъ такихъ дѣтей выходятъ люди упорные и въ любви, и въ ненависти.
Неудивительно, что мальчикъ вскорѣ сдѣлался цѣлымъ міромъ для Марьюшки. Вѣдь, въ сущности, онъ былъ теперь ей матерью, товарищемъ, нянькою, забавой,-- всѣмъ, чѣмъ жила дѣвочка,-- и понималъ это сердцемъ.
Въ зиму, передъ смертью матери, Ваня началъ ходить въ школу ближняго села и быстро сдѣлался любимцемъ учителя. Бабушка одобряла это, и дѣтямъ жилось хорошо, если бы серьезнаго ребенка не точила недѣтская мысль, что они ѣдятъ чужой хлѣбъ и сидятъ на рукахъ старухи, которой давно необходимъ покой и отдыхъ. Недаромъ онъ ломалъ голову, какъ заплатить за это, и старался пока дѣлать въ избѣ и около все, что могъ: пособить всѣмъ, забывая даже, по силамъ ли это ему. Старуха понимала все и душой льнула къ ребенку.
Была еще любовь въ немъ -- всезахватывающее чувство, обширное и глубокое какъ море, радостно отдаваясь которому отдыхалъ ребенокъ, потому что имъ не болѣло, а жило и упивалось его сердце. Въ строгомъ смыслѣ, его было и нельзя назвать любовью. Это было ничѣмъ не объяснимое, стихійное чувство природы -- инстинктъ ея красоты и мощи,-- необходимость, какъ воздухъ для дыханія и наслажденія, какъ вода для палимаго жаждою. Этого не называютъ любовью; здѣсь пропадаетъ личность, безъ него невозможенъ геній.
Старыя дѣти, не смѣйтесь и не судите по себѣ. Никакая радуга не поразитъ слѣпорожденнаго. Ему не дано знать, какъ рано природа начинаетъ вліять на насъ; ему неизвѣстно, что чувство гармоніи и красоты одновременно со свѣтовымъ спектромъ достигаетъ эачатковъ нашего сознанья -- инстинкта, о которомъ упомянули мы.
Ваня былъ не таковъ. Съ раннихъ дней дѣтства онъ смотрѣлъ кругомъ на прекрасный міръ зоркими, широко раскрытыми, радостными глазами и видѣлъ многое, мимо чего проходятъ толпы дѣтей всѣхъ возрастовъ. Разумѣется, онъ не подозрѣвалъ, что природа учила его задолго до школы и дала ему множество непреложныхъ истинъ, которыхъ не было въ послѣдней. Онъ просто смотрѣлъ на нее, какъ на что-то живое, родное и ласковое, для чего не было словъ на его языкѣ. Ему было тепло, легко и хорошо съ ней,-- вотъ и все. Чѣмъ непривѣтнѣе, темнѣе и угрюмѣе была окружавшая жизнь, тѣмъ ласковѣе, свѣтлѣе и ближе казалась ему она, трепещущая зеленью, колышащая золотомъ нивъ, радостно глядѣвшая лазурью неба и водъ.
Наступала весна. Подъ пристальнымъ взоромъ солнца грудь земли теплѣла, снѣгъ таялъ, и подъ нимъ тихо сочились слезы -- давно заледенѣвшія слезы воскресавшей. Побурѣли дороги, показались проталины, закричали грачи и изъ печи бабушки Мавры вылетѣли жаворонки и запѣли... не въ природѣ, а въ душѣ Вани и Марьюшки.