Взбѣшенный паденіемъ, стыдомъ и собственною оплошностью, разсвирѣпѣвшій Самсонъ впился въ противника, чувствуя потребность сорвать свой гнѣвъ. Онъ быстро стряхнулъ его съ себя и, разумѣется, смялъ бы, еслибы Марченковъ и другіе не вырвали Семена изъ замерѣвшихъ рукъ, которыя насилу-насилу разжали.
Однако побѣдитель не вставалъ. Онъ сидѣлъ на землѣ съ помутившимися глазами, съ руками судорожно прижатыми къ лѣвой сторонѣ груди и страшно блѣднымъ и какимъ-то изумленно-оробѣвшимъ серьезнымъ лицомъ. Въ моментъ, когда его оторвали отъ Самсона, парень почувствовалъ въ себѣ что-то странное, чего не понималъ, но инстинктивно страшился. Точно сильный электрическій токъ пошелъ по его тѣлу и непріятно сжалъ сердце, задерживая и измѣняя правильность его біенія до остановки на нѣсколько секундъ. Потомъ парня точно кто толкнулъ въ сердце, не больно, но хуже, нежели больно -- непріятно и грубо. Толчокъ разъ -- и опять задержка, два -- и опять задержка, три -- и что-то точно пробило себѣ путь и потекло къ верху, къ головѣ, на минуту отуманивъ ее. Вотъ во время этихъ толчковъ-то онъ и сжималъ себѣ грудь, точно боясь, чтобы они не разбили сердца, въ которое стучались. Онъ, разумѣется, ничего не понималъ; онъ потому и ощущалъ страхъ, что подозрѣвалъ въ себѣ какую-то самостоятельную, невѣдомую силу, съ которою была невозможна и безполезна борьба. На всѣ вопросы сочувствующихъ онъ могъ объяснить только одно, что это поднималось въ немъ не разъ послѣ горячей работы. "Поработаешь иной въ охотку, на споръ, али поспѣшишь зря,-- надорвешься што-ли,-- ну, и придетъ, навалитъ на те6я; отдохнешь -- опять отпуститъ... И что это за оказія -- Богъ ее вѣсть!"
Кто-то изъ окружающихъ принесъ Семену воды, помочили ему голову и онъ всталъ, какъ ни въ чемъ ни бывало.
Нечего говорить, что, послѣ подвига, парня приняли въ артель на работу единогласно и, покормивъ новобранцевъ, чѣмъ Богъ послалъ, отпустили до слѣдующаго утра.
III.
Немногимъ изъ читателей будетъ понятно, съ какимъ трепещущимъ радостью сердцемъ шелъ съ лѣсныхъ пристаней Семенъ, продавшійся въ каторжную работу.
Несмотря на невыносимую жару и блѣдно-сѣрую тончайшую пыль, стоявшую въ воздухѣ, бодрыя, веселыя ноги несли парня точно крылья,-- радужныя мечты подмывали и подгоняли все существо его. Разгадка такого настроенія заключалась въ томъ, что въ десять дней заработать двадцать пять рублей верх о вому земледѣльцу, только-что оторванному отъ сохи, не видавшему свѣта внѣ своей деревни и денегъ въ рукахъ, казалось чѣмъ-то баснословнымъ; а между тѣмъ это было такъ, было на яву, а не во снѣ,-- въ дѣйствительности, а не въ сказкѣ. Не мудрено, что онъ едва вѣрилъ себѣ и добрымъ людямъ, подтверждавшимъ это; не мудрено, что и самая каторжная работа, какъ ему называли ее, совсѣмъ не страшила и не казалась такою. "Эка невидаль,-- про себя соображалъ онъ,-- дрова таскать!"
Только тотъ понялъ бы, какъ упало давеча его сердце, когда Самсонъ старался забраковать его, кто, какъ онъ, прошелъ за этою работой сотни верстъ, изъ-за нея покинулъ все родное и искалъ, и ждалъ ее долгіе дни. Только тотъ посочувствовалъ бы ему, кто, какъ онъ, бѣжалъ отъ долгаго непроизводительнаго, невознаграждаемаго труда, напрасно убитаго и похороненнаго въ тощей землѣ, какъ въ могилѣ, день за днемъ, годъ за годомъ повторяемаго въ лишеніяхъ и безъ надежды на лучшее будущее.
Нечего говорить, что предстоящее казалось парню едва осуществимымъ волшебнымъ праздникомъ, пиромъ жизни, послѣ тяжелой темной школы, которую прошелъ онъ. Кстати, онъ не былъ одинокъ въ Астрахани, куда закинула его судьба, и теперь, послѣ томительной безработицы, гордый достигнутымъ успѣхомъ, спѣшилъ, задыхаясь отъ жара, подѣлиться имъ съ единственнымъ дорогимъ лицомъ, за которымъ, не задумываясь, покинулъ мать и родную семью, пашню и кладбище и пошелъ бы всюду, куда тотъ ни повелъ бы его.
Человѣкъ этотъ былъ дядя его Павелъ, котораго парень съ дѣтства почиталъ за отца и любилъ всею душой, горячо сочувствуя ему, непоколебимо вѣря и понимая его больше сердцемъ, нежели головой. Да и не мудрено,-- таковъ былъ этотъ своеобразный продуктъ новой деревенской жизни.