Но пока Семенъ, подгоняемый мыслью о дядѣ и проводя нехитрую параллель между настоящимъ и прошедшимъ, подвигается впередъ, попробуемъ съ своей стороны сдѣлать то же и мы, побуждаемые тѣми же мыслями о дядѣ Павлѣ, образъ котораго, что ни шагъ разсказа впередъ, оживаетъ передъ нами.

Вотъ мѣрнымъ шагомъ, напрягая привычныя руки, всѣмъ корпусомъ навалившись впередъ, идетъ онъ за сохой, идетъ и думаетъ тяжелую, непривычную думу. Ни отецъ, ни дѣдъ, ни прадѣдъ его, ни пращуръ не знавали ее, не таскали по кормилицѣ родной землѣ, а у него та мысль ни ночь, ни день изъ ума нейдетъ, руки опускаетъ, голову клонитъ,-- работать не даетъ.

Съ дѣтства Павелъ былъ истымъ, кореннымъ пахаремъ, на пядь не отходившимъ отъ земли, и, вотъ, чувствовалъ теперь, каково покидать эту родимо-неродимую землю, бросать непереносное тягло и идти изъ родного міра на весь вольный свѣтъ, не имѣя за душой ничего, кромѣ горькой, скорбной, возмущенной мысли, зерно которой, разъ пустивъ свой чужеядный корень, не можетъ не расти въ человѣкѣ.

Не день и не годъ думалъ и надѣялся онъ, мертвымъ терпѣніемъ, безотвѣтнымъ смиреніемъ и тяжелымъ, упрямымъ трудомъ, отогнать, искоренить, заглушить въ себѣ эту мысль, но не сбылись эти надежды,-- безпощадная дѣйствительность и протестующая мысль оказались упорнѣй и властнѣй.

Напрасно напрягалъ онъ всѣ силы и работалъ, мокрый отъ пота, отъ зари до зари, это не мѣшало ему думать о безплодно губимомъ времени, о напрасномъ трудѣ, о тощей родимой пашнѣ подъ ногами. Часто ему сдавалось, что сама чахлая, скудная, изнемогшая землица тихо и жалобно шептала ему о пощадѣ и что этотъ шепотъ встаетъ и несется землистымъ паромъ съ каждой вновь проводимой борозды. "Брось!-- слышалось ему,-- нечего ждать отъ меня... Нѣтъ у меня ни силы, ни плодородія пропитать тебя. Сама алчущая, обнаженная, изнасилованная, что могу дать тебѣ, какой плодъ принести? Пожалѣй меня -- брось!... Тепло, пища, отдыхъ мнѣ самой нужны". Самъ не отдавая себѣ отчета -- какъ, онъ слушалъ ее, понималъ и жалѣлъ. Все непереноснѣе и чаще онъ чувствовалъ боль въ сердцѣ, которой не выговоришь словомъ,-- боль сына, отторгаемаго отъ матери. Молчаливая, скорбная дума и странная, недобрая улыбка все чаще ложились на его загорѣломъ, серьезномъ лицѣ, пока не оттиснули тамъ складки, рѣзкія черты -- печать свою, точно клинообразную надпись на древнемъ кирпичѣ.

Еще недавно добрый, простой, тихій парень, день это дня, дѣлался нелюдимомъ и начиналъ сторониться отъ міра и своихъ -- въ сторону подростковъ и дѣтей, гдѣ отдыхалъ, чувствуя, что ему не милъ Божій бѣлый свѣтъ. Онъ не зналъ, чѣмъ объяснить это, и не сознавалъ, что прозрѣлъ. Богъ вѣсть, сознавалъ ли онъ даже то, какъ критически и враждебно относился ко вновь нарождавшемуся міру, пока не почувствовалъ, что не могъ оставаться въ немъ.

Разумѣется, все это сдѣлалось не вдругъ. Съ чувствомъ какой-то невольной жалости и досады, мало-по-малу начиналъ онъ смотрѣть кругомъ и видѣть невеселыя вещи, которыхъ доселѣ не замѣчалъ. Съ недоумѣніемъ онъ видѣлъ, какъ слабѣлъ и пошатывался тотъ міръ, въ которомъ жилъ и въ незыблемость котораго вѣровалъ. Съ инстинктивнымъ враждебнымъ чувствомъ онъ встрѣчалъ все, что вползало въ его сердцевину извнѣ и подтачивало его,-- тѣхъ внѣшнихъ и внутреннихъ паразитовъ, что портили и пожирали его корни и листья, цвѣтъ и плодъ.

Не формулируя ничего, Павелъ не могъ не видѣть египетскихъ казней, посылавшихся съ неба на мужика, этого тысячелѣтняго младенца, освобожденнаго отъ помѣщичьихъ пеленокъ, но за то обнаженнаго. Онъ самъ былъ такимъ младенцемъ и чувствовалъ это на собственномъ тѣлѣ. Вмѣсто чаемаго благосостоянія онъ видѣлъ тѣсноту и нужду, вмѣсто крѣпкаго мірского организма -- кулаковъ и міроѣдовъ, порождаемыхъ даже родимой землей, вмѣсто стройнаго мірскаго порядка -- общую неурядицу и хозяйничанье писарей и старшинъ. Онъ глядѣлъ на взысканіе податей, которыхъ платить было нечѣмъ, на скудный урожай хлѣбовъ на истощенной землѣ и изобиліе недоимокъ, кабаковъ и нищеты. Однимъ словомъ, библейская песья муха отроилась черезъ тысячи лѣтъ и пожирала крестьянство, и Павелъ со скрежетомъ зубовъ рѣшилъ уйти куда бы то ни было, куда глаза гладятъ, лишь бы не видѣть окружавшаго. Онъ чувствовалъ, что не могъ оставаться въ немъ.

-----

Павелъ родился и росъ крестьяниномъ богатаго барина, въ большомъ людномъ селѣ Тамбовской губерніи, лежавшемъ на границѣ Моршанскаго и Шацкаго уѣздовъ. Ему было невступно семнадцать лѣтъ, когда объявилась воля, и онъ хорошо помнилъ, какъ года за два до этого ихъ выселили изъ южной, болѣе плодородной, части огромнаго помѣстья въ сѣверную, малоплодородную. Послѣдствія показали, въ какихъ видахъ это было сдѣлано. Отъ этого перваго толчка благосостоянію крестьянъ оно пошло внизъ быстрыми шагами, образуя въ данное время тотъ сельскій пролетаріатъ, который едва ли желательнѣй и, пожалуй, несчастнѣй городского, потому что у него отнята почва для труда. Что можетъ быть горше положенія земледѣльца безъ земли, кочующаго пахаря, который привыкъ держаться за землю, если это даже только могила? Этого не понять никому, кто не лежалъ у ея сердца. Это -- корень, выкинутый изъ нѣдръ земли, а между тѣмъ, ко времени нашего разсказа, множество такихъ людей покинули міръ и родимую землю, особенно тамъ, гдѣ она была тяжела въ прямомъ и переносномъ смыслѣ -- и по самому существу своему, и по тяготамъ обременявшимъ ее.