Не мудрено, что онъ въ охотку бодро принялся за работу, сдерживаемый, а не понуждаемый товарищемъ.
Артельная шестерня легко и дружно пошла въ ходъ.
Но миновалъ день, прошелъ другой и третій -- и медаль стала оборачиваться другою стороной. Мускулы напрягались и жилы вытягивались за предѣлы сокращенія, связки ослабѣвали, хрящи и кости наминались и ломили,-- рабочій механизмъ расклёпывался и развинчивался тѣмъ быстрѣй, чѣмъ менѣе проченъ и устойчивъ былъ. Люди, отъ зари до зари работавшіе длинные дни, вмѣсто отдыха, начинали страдать и стонать короткими ночами, забываясь безпокойнымъ, болѣзненнымъ сномъ. Они чувствовали, что все болѣло, ныло и надрывалось въ нихъ, пока въ цѣломъ организмѣ не оставалось живого мѣста.
Болты и гайки, поршни и муфты, колѣна и плечи рычаговъ живой машины расшатывались, теряли точку опоры и, не исправленные отдыхомъ, вновь поступали въ работу. Такимъ образомъ прошла недѣля, работать оставалось три дня, да и слава Богу,-- долго такое дѣло не могло тянуться...
А оно тянулось чѣмъ далѣе, тѣмъ мучительпѣе, однообразнѣе, медленнѣе, пока часъ не сталъ казаться за день и день за недѣлю. Но этого оказывалось мало: былъ отнятъ послѣобѣденный отдыхъ, когда жары переходили за сорокъ градусовъ. Боязнь опоздать увеличивала значительность остававшейся работы, хотя, на самомъ дѣлѣ, она вовсе не была такова и для своевременнаго окончанія не требовала никакихъ чрезвычайныхъ мѣръ. Къ сожалѣнію, большинствомъ онѣ были предложены и приняты -- и часы послѣобѣденнаго отдыха уничтожены въ прямой вредъ себѣ и дѣлу. Какъ бы то ни было, черезъ полчаса послѣ ѣды, въ самое знойное время послѣ полудня, убійственная машина пускалась въ ходъ.
А дни, какъ на грѣхъ, стояли знойные, невозмутимо-тихіе; даже ночами п а pилo, точно въ теплой влажной ваннѣ, и давило нестерпимою духотой. Росы падали дождемъ и смачивали поверхность земли, особенно растительности, за ночь. Уставшимъ трудно было отдыхать и набираться новыхъ силъ въ эти короткія, распаривающія, не дающія дышать ночи,-- не мудрено, что они вставали истощенные и дряблые и принимались за работу съ туманомъ въ глазахъ и головѣ, безучастные ко всему окружавшему, точно автоматы, которые не падали только потому, что ихъ никто не толкалъ.
Восьмой день съ утра наступилъ такой же: то же пламенное солнце показалось и взошло надъ горизонтомъ на безоблачномъ небѣ,-- уже съ одиннадцати часовъ такъ же душило и жгло. Работавшіе, пара за парой, носилки за носилками, двигались ужаснымъ круговоротомъ Дантова ада, переложеннаго на русскіе нравы. Грузные шли они съ бѣляны, облегченные возвращались въ нее, что казалось имъ отдыхомъ, несмотря на тяжелыя носилки и невозможность простого движенія въ такой температурѣ. Бѣдный Семенъ чувствовалъ, что изнемогаетъ, что, вотъ-вотъ, ноги его подкосятся, грудь задохнется или одеревенѣвшія руки выпустятъ эти тяжелыя носилки и разсыпятъ дрова на пути, вызывая проклятія товарищей. При послѣдней мысли руки его судорожно сжимались и держали гнетущую ношу.
Еслибы не Марченковъ, Семенъ изнемогъ бы давно. Добрый, бывалый, испытанный человѣкъ понималъ, каково парню, въ которомъ было больше энергіи, чѣмъ силы, и незамѣтно старался брать на себя большую долю труда, который такъ черство стремилась поровнять артель. Въ глубинѣ простого, безшабашнаго сердца, Марченкова возмущали положенія артели, какъ онъ ни старался оправдать ихъ практичность. Онъ не сознавалъ, а чувствовалъ совершенно независимо отъ себя, инстинктивно, что если Богъ наградилъ его силой, то вѣроятно не затѣмъ, чтобы давить ею слабаго, а затѣмъ, чтобъ помочь ему. Такъ онъ и поступалъ. Прежде всего, мало-по-малу, онъ сталъ брать на себя навалку дровъ на носилки, отстраняя парня будто бы потому, что тотъ не умѣетъ дѣлать этого. Самъ онъ, разумѣется, дѣлалъ это лучше, потому что центръ тяжести этой нехитрой для укладки ноши оказывался всегда впереди носилокъ, то-есть на его солдатской сторонѣ. Но этимъ не удовольствовался штрафованный нижній чинъ. Замѣчая все большее утомленіе Семена, онъ сталъ постепенно укорачивать плечо рычага, на которомъ лежала ноша, то-есть подхватывалъ поручни носилокъ все ближе къ грузу, пока не сталъ касаться къ нему своею солдатскою мякотью. Даже новичку нельзя было не замѣтить этого, но переупрямить Марченкова въ данномъ случаѣ было тоже нельзя. На замѣчанія парня, онъ коротко отвѣчалъ, что ему такъ ловчѣе, что онъ ему не указъ или что онъ безъ него знаетъ, какъ дрова носить, и невозмутимо продолжалъ дѣлать свое дѣло. А въ наказаніе за противорѣчія и незнаніе субординаціи онъ отнялъ у Семена и отобралъ исключительно въ свою пользу даже пустыя поручни носилокъ, которыя обыкновенно носились или поочередно, или по одной каждымъ изъ товарищей. Онъ находилъ, что арестовалъ его, постоянно таская эти тяжелые трофеи, какъ ружье на плечѣ.
Не мудрено, что Семенъ сталъ поминать его въ своихъ молитвахъ наряду съ матерью и дядей Павломъ.
Дядя Павелъ тоже не забывалъ племянника. Въ теченіе недѣли онъ три раза урывалъ минутку отъ своего хлопотливаго и постояннаго дѣла, чтобы заглянуть на пристань и провѣдать Семена, но такъ какъ тотъ бодрился при немъ и не показывалъ вида, каково ему въ дѣйствительности, то серьезный мужикъ уходилъ успокоенный, думая, что все идетъ обычнымъ добрымъ порядкомъ.