На-лицо доказательство. Цѣлые дни, отъ зари до зари, солнцемъ палимая, смокшая потомъ, ходитъ ужасная шестерня и бѣдный Семенъ въ ней. Нѣтъ, это не родимая пашня, не влажная рыхлая борозда, не жаворонки поютъ надъ ней, да и самъ онъ не тотъ,-- у него въ глазахъ туманъ, а не на полѣ. Въ пламенномъ небѣ южное солнце стоитъ,-- груди дышать нечѣмъ, рубаху хоть выжми, раскаленная почва глаза рѣжетъ и ноги палитъ... Что за дѣло? Не ждетъ дорогая работа! Торопятся, идутъ товарищи спереди, по пятамъ настигаютъ сзади,-- нечего дѣлать, несутъ и его затекшія, одеревенѣвшія ноги, носитъ и онъ съ товарищемъ тяжелый срочный грузъ,-- носитъ, надрывается, а молчитъ. Стыдно жаловаться, не на кого пенять. "Взявшись за гужъ, не говори, что не дюжъ", какъ-то механически и случайно мелькаетъ у него въ головѣ, мало помогая тяжелому дѣлу. Приходится испытать на себѣ, что значитъ выгрузка къ сроку и какова эта желанная работка. Только общее дѣло да надежда скораго избавленія отъ него напрягаютъ и поддерживаютъ послѣднія силы артельщиковъ, особенно тѣхъ, у которыхъ ихъ мало. "Дотянуть бы до срока, покончить съ Божіей помощію, а тамъ прахъ ее возьми,-- калачомъ не заманишь", думаютъ многіе и работаютъ молча и упрямо, спѣша покончить съ непосильнымъ трудомъ. Не отставать же Семену! Развѣ не онъ, недѣлю назадъ, съ глубокою радостью принесъ дядѣ извѣстіе о предстоявшей работѣ? Развѣ не онъ со рвеніемъ и горячностью принялся за нее въ охотку въ первые дни? Не самъ ли онъ скрылъ тягость ея отъ родного, не вѣря ей и до послѣдняго времени думая, что не Богъ вѣсть какое дѣло -- дрова таскать?...

Теперь онъ знаетъ, каково оно, да дѣться некуда,-- надо кончать... И вотъ онъ идетъ, идетъ, идетъ, несмотря на одеревенѣвшія ноги, и боится отдохнуть, задыхаясь отъ напряженія и жара, точно робкая, запаленная, нервная кляча, побуждаемая впередъ и впередъ длиннымъ рядомъ родного обоза и соловьинымъ свистомъ хозяйскаго кнута.

-----

Въ день начала работы, только-что забрезжило на востокѣ недавно потухшее небо, свѣжій, бодрый и счастливый, проснулся Семенъ и заторопился на пристань, боясь опоздать на свое мѣсто. Еще полусвѣтъ-полумракъ лежалъ надъ пустыннымъ безмолвнымъ полемъ, которымъ торопливо шагалъ онъ, и послѣднія звѣзды, блѣднѣя, мигали въ прозрачномъ, чуть-чуть синеватомъ небѣ. Несмотря на то, что, съ каждымъ шагомъ впередъ, окрестность, свѣтлѣя, выдѣлялась изъ сѣрой туманной мглы утра, пристани спали мертвецкимъ предразсвѣтнымъ сномъ. Даже сторожа, уставъ бродить, трещать и стукать въ чугунныя доски, повалились тамъ и сямъ, пьяные свѣжимъ влажнымъ дыханіемъ и невозмутимою тишиной вновь наступавшаго дня. Даже собаки, набѣгавшіяся за ночь, растянулись безъ движенія, какъ трупы, наповалъ убитыя сладкой смертельной отравой отдыха и нѣги.

Семенъ тихо и безпрепятственно вошелъ въ лабиринтъ мертваго деревяннаго города и пересѣкъ его поперекъ, направляясь къ Болдѣ. Тамъ тоже все спало. На берегу не было живой души, ни единаго звука, кромѣ соннаго, чуть слышнаго гуда комара, отлетавшаго на покой. Парень сѣлъ на валу, опоясывавшемъ пристани отъ полыхъ водъ, и смотрѣлъ кругомъ, пока его самого не начала охватывать сладкая дрожь и непреоборимая нѣга дремоты и сна. Съ нимъ была кое-какая одежонка, онъ бросилъ ее подъ голову и сладко, судорожно протянулся на прохладной песчаной постели. Бѣляна была противъ и не замѣтить его не могли.

Но сонъ пришелъ не вдругъ и лежавшій бродилъ тихими, спокойными глазами по обширному глубокому небу, гдѣ бѣлѣли легкіе паруса облаковъ, чуть гонимые заштилѣвшимъ вѣтромъ. Ему было хорошо. Въ полубдѣніи-полуснѣ онъ слѣдилъ, какъ реили они, брасуя и уходя то тѣмъ, то другимъ галсомъ.

Слѣва, дремлющимъ, упавшимъ строемъ уха, слышалъ онъ тихій всплескъ волнъ о крутыя груди и бока судовъ, убаюкивавшій своимъ ритмомъ; справа, отъ пристаней, начиналась веселая болтовня просыпавшихся скворцовъ -- отцовъ и дѣтей. Но гдѣ это было -- во снѣ или на яву, въ дѣйствительности или въ грёзахъ -- Семенъ уже не могъ опредѣлить. Онъ помнилъ, какъ верхи облаковъ-парусовъ ожили, точно блѣдныя лица, къ которымъ прилила кровь, заалѣли, вспыхнули румянцемъ и блескомъ; но гдѣ это было -- въ морѣ неба или сна -- парень не зналъ. Онъ спалъ, не помня, какъ слилось то и другое.

Когда его разбудили, солнце поднялось надъ горизонтомъ, артель была въ сборѣ и шумѣла -- галдѣла, какъ выражалась сама. Подбирались товарищи, то-есть распредѣлилось, кому съ кѣмъ работать, такъ какъ носилки требовали двухъ человѣкъ. При этомъ имѣлась въ виду равномѣрность работы, но только въ смыслѣ ея большей успѣшности вообще, а не силъ того или другого человѣка въ частности. Достигалось это довольно простымъ, хотя едва ли справедливымъ, путемъ.

Дѣло въ томъ, что точкой отправленія здѣсь очевидно служила мысль, что каждый членъ артели долженъ внести въ нее, по возможности, совершенно одинаковый съ прочими пай труда, не взирая на личныя физическія средства, и, разумѣется, съ непремѣннымъ условіемъ успѣшнаго исполненія предпринятаго дѣла. Для этого сильный спрягался со слабымъ, опытный съ неумѣлымъ, ретивый съ лѣнивымъ, чтобы первые служили регуляторомъ и побуждали послѣднихъ. Въ силу ли это имъ, артель не хотѣла знать, потому что никого не тащила въ дѣло насильно, а, напротивъ, предупреждала, что оно -- каторжное, чтобы вступившему не на кого было пенять.

По настоянію Марченкова, Семену пришлось работать съ нимъ. Это не испугало парня только потому, что онъ не вполнѣ понималъ разсчеты артели, избѣгалъ связки съ Самсономъ и чувствовалъ радушіе и покровительство добраго, веселаго солдата.