Ужасная, безпощадная машина опять пошла впередъ и скоро парень почувствовалъ всю справедливость Марченкова. Не прошло и десяти минутъ, какъ короткое облегченіе стало смѣняться еще большимъ утомленіемъ и упадкомъ силъ.
Въ глазахъ его опять помутилось, отхлынувшая было кровь стала подваливать къ сердцу, руки и ноги слабѣли съ лихорадочной быстротой и дрожали, во рту сохло, въ ушахъ звенѣло. Онъ шелъ только потому, что его велъ Марченковъ, а въ сущности ему хотѣлось бы лечь и умереть. Раскаленный, знойный, ослѣпительный Божій міръ былъ противенъ ему:, тьма, тишина, прохлада -- завидны, будь это сама могила. Дотянуть бы хоть до обѣда, тоскливо думалъ онъ, вскидывая ненавистные, негодующіе глаза въ пылавшее небо, которое слѣпило и жгло въ отвѣтъ.
"Дотянуть бы хоть до обѣда" -- этой единственной, упрямой, нищею мыслью, точно пружиной, онъ механически подвигался впередъ. Онъ шелъ, шелъ, шелъ, задыхаясь въ адскомъ круговоротѣ, обливаемый потомъ, обжигаемый солнцемъ, давимый тяжелымъ полѣномъ, погоняемый мыслью -- "дотянуть бы хоть до обѣда".
Въ это время они подходили къ мѣсту свалки, гдѣ лежали груды дровъ, выкладываемыя въ полѣнницы другою артелью.
"Дотянуть бы хоть до..." Куда и до чего, онъ и самъ не зналъ. "Нѣтъ, зналъ да забылъ" -- мелькало ему, и онъ тупо и растерянно, какъ-то безпомощно, улыбался своей забывчивости. Фраза оставалась не конченною, мысль оборвалась, памяти не было. "Господи, што это со мной?..." -- недоумѣвалъ онъ, мгновенно то озаряемый искрой сознанія, то погружаемый въ мракъ его, точно послѣ молніи въ непроглядную ночь.
Они только-что свалили тяжелую ношу и освободились отъ проклятаго ярма, какъ Семенъ почувствовалъ себя совсѣмъ нехорошо. Невѣрными шагами онъ отошелъ къ близлежавшему раскаленному тесу и навалился на его невысокій бунтъ грудью и локтями, спрятавъ лицо въ судорожно сжатыхъ, дрожавшихъ ладоняхъ. Такъ стоялъ онъ, наблюдаемый оторопѣвшимъ Марченковымъ, который тихо звалъ его, но боялся потревожить и нарушить минуты отдыха.
-- Семенъ, Семенъ!...-- время отъ времени тихо и жалобно окликалъ онъ стоявшаго, но тотъ оставался глухъ. Тогда солдатъ съ досадой махалъ рукой и прибавлялъ:-- Бѣдняга, загорѣлся совсѣмъ!... Передохни.
А Семенъ?... Въ первую минуту онъ почувствовалъ тотъ тихій, но грубый толчокъ въ сердце, который наводилъ на него страхъ и теперь глухо, но непріятно отдался во всей лѣвой половинѣ его измученнаго тѣла. Въ это время все его вниманіе было отдано тому, что совершалось въ этой половинѣ; но, странное дѣло, парню почему-то казалось, что и самаго вниманія-то у него осталось только половина и что не хватаетъ другой, которой бы онъ могъ распорядиться, напрасно напрягая ее. Однако невыразимо-отрадное чувство минутнаго отдохновенія охватило его. Освобожденный отъ каторжнаго труда, онъ хотѣлъ бы стоять часы въ такомъ положеніи и завидовалъ счастливцамъ, которымъ это возможно. Онъ съ ужасомъ думалъ, что его позовутъ, не дадутъ отдышаться, а ему надо отдышаться совсѣмъ, совсѣмъ, чтобъ утихъ тотъ глухой рокотъ, который онъ слушалъ въ себѣ, чтобъ "отошло оно". Но оно не отходило,-- нѣтъ, оно росло и поднималось въ немъ, кипя и бурля подступало и тѣснилось къ сердцу. Вотъ, вотъ, вотъ опять толчокъ, опять -- грубѣе и сильнѣе, словно что-то пробило это сердце и бросилось ввірхъ затопить мозгъ. Затѣмъ наступила тишина. Семену казалось, что онъ выплывалъ изъ какого-то темнаго моря и выбирался на берегъ. Въ это время онъ приходилъ въ себя и начиналъ сознательно ждать новаго прилива.
И вотъ онъ чувствуетъ опять, что тотъ растетъ, растетъ, наступаетъ и захватываетъ его. Голова его идетъ кругомъ, духъ спирается, сердце трепещетъ и замираетъ, точно при взмахѣ и паденіи исполинскихъ качель. Онъ хочетъ крикнуть. Напрасно! Вмѣсто вопля -- ничего кромѣ моментальной жестокой боли сердца и тихаго звука, вродѣ лязга тайнаго нутряного замка, заперевшаго Семена въ безднѣ тьмы, тишины и полнаго отдыха.
-- Семенъ!... Сеня. Да што съ тобой? Если не можется, легъ бы, чѣмъ на жарѣ стоять,-- усовѣщевалъ Марченковъ.