-----
Ледъ прошелъ. Устья очистились. На Бузанѣ кипитъ лихорадочная дѣятельность. Множество судовъ разной вмѣстимости уже спущены на воду; нѣкоторыя запоздавшія спускаются по каткамъ и полозьямъ; многія такъ и зимовали во льду. Завезенные якорья; туго, какъ струна, натянутые канатки люди, работающіе у шпилей, крикъ, говоръ, брань, лодки, снующія вокругъ, рыболовные припасы, соль, хлѣбъ, дерево, орудія разнаго рода, деревянная посуда -- лари, ванны, шайки, пересѣки, квашни, жернова, скамейки и сотни вещей, необходимыхъ для лова и пребыванія въ морѣ, возится, носится и исчезаетъ въ трюмахъ судовъ или примащивается на палубахъ. Народъ копошится повсюду, перенося необходимое къ погрузкѣ и убирая его на судахъ, накладывая такелажъ, каталажъ, какъ окрестилъ его промысловой людъ, и пригоняя паруса. Общее зрѣлище напоминаетъ собою только-что разрытый муравейникъ, только шумъ и гамъ, свойственный человѣку, портитъ впечатлѣніе. Въ море, въ море!
Человѣку, незаинтересованному въ дѣлѣ, не ловцу, трудно понять силу этой лихорадочной дѣятельности, торопливости и ревниваго чувства къ собрату, успѣвшему опередить тебя. Кому приходилось испытать охотничью лихорадку и нетерпѣніе, отчасти пойметъ это. Правда, ранній весенній ловъ въ морѣ считается обильнѣйшимъ, но ловцы очень хорошо знаютъ, что послѣ исчезновенія льда въ черняхъ, они встрѣтятъ еще его въ морѣ, и гдѣ, можетъ быть, придется ждать его относа побольше недѣли; но что за дѣло, стоитъ только кому-нибудь поднять парусъ и тронуться въ путь, чтобы возбудить въ остальныхъ неудержимое желаніе поскорѣй сдѣлать то же. Это вліяніе той же весны, пробужденной природы, влекущей и скотину въ поле, и земледѣльца на ниву, и перелетную птицу на сѣверъ, и ловца въ море. Это жажда свѣта, тепла, воздуха, простора, свободы. Конецъ всему, что темно, холодно, душно, тѣсно, связано. Силы души и тѣла точно просыпаются съ вешней природой и никто не ощущаетъ этого сильнѣе людей, стоящихъ близко къ ней. Простора, работы, жизни....
И вотъ суда -- эти морскія птицы, одно за другимъ расправляютъ бѣлыя кррлья и летятъ вереницею къ морю, скрываясь въ извилинахъ протоковъ. Весело трепещутъ свободныя крылья. Поднялись и землепроходы. Старики, жены, дѣти, заботы -- все остается назади. Манитъ вольная-волюшка! Якорья на борту паруса поставлены, вода журчитъ подъ водорѣзомъ и, бѣлою пѣной крутясь, вскипаетъ за рулемъ. Товарищи снимаютъ шапки и крестятся на соборъ.
-- Съ отваломъ! слышенъ веселый голосъ Макарыча.
-- Съ отваломъ, съ отваломъ!
-----
По зюйдинъ-зюйдъ-весту движутся нѣсколько судовъ, межъ которыми можно разобрать большую рыбницу и два неводника. Небольшая свойская лодка далеко опередила ихъ, но идетъ по тому же курсу. Въ Остѣ, при внимательномъ вглядываніи, видны вихры камыша, рынки {Рынокъ -- берегъ, выдающійся въ море.}, култуки и протоки, изрѣзавшіе черни. Суда идутъ вдоль этихъ черней.
На свойской, прислонясь спиною къ рубкѣ, стоитъ нѣсколько уже знакомый намъ Звягинъ и смотритъ, не отводя глазъ, по направленію къ берегу, въ большой морской бинокль.
-- Вотъ еще двѣ мачты!