-- Ну и слава Богу, -- радъ я тебѣ. Чай, года три не видались, поди?
-- Да, скоро три будетъ. Вели-ко, пожалуйста, постель мою, да самоваръ изъ лодки взять -- чаю напьемся, въ лодкѣ не давалъ вѣтеръ.
-- Господь съ тобою! Самоваръ-отъ на што?... У насъ свои два. Не годится этакъ-то, братикъ ты мой. Ступай, ступай въ каюту съ вѣтру-то, сдѣлаютъ тутъ, безъ тебя все сдѣлаютъ.
-- Лодку-то вели подъ корму спустить.
-- Ступай, ступай, нечево тутъ, говорю, сдѣлаютъ.
Звягинъ махнулъ рукой и съ улыбкой спустился въ каюту. Это была невысокая, формы кормовой части судна, комнатка, въ которую сводили съ палубы пять-шесть ступеней, тускло освѣщаемая маленькимъ кормовымъ оконцемъ. Нѣчто въ родѣ неширокихъ наръ окружало три стѣны каюты, а въ передней переборкѣ, въ которой находились входная дверь и лѣстница, былъ на-глухо придѣланъ чистый, гладко выструганный, деревянный столъ. Икона Николая Чудотворца, котораго чтутъ не только мѣстные русскіе моряки, но и калмыки, и нѣсколько блестящихъ мѣдныхъ крестовъ и образковъ, подложенныхъ ярко-синей кобальтовой бумагой, занимали правый передній уголъ отъ двери. За планкою, прибитой къ стѣнѣ, торчали долота, буравы, навертыши, клещи и т. п. нехитрые инструменты. Пила, рубанокъ и выстроганная доска показывали, что старикъ что-то ромадилъ.
Чувствомъ какого-то благосостоянія встрѣтила Звягина тихая и молчаливая каюта, послѣ грома и шипѣнья валовъ и свиста рѣзкаго свѣжаго вѣтра. Были первые дни октября, хотя еще далеко нехолодные. Онъ закурилъ папиросу, протянулся на нарахъ, покрытыхъ мохнатымъ Царицынскимъ ковромъ и задумался.
Познакомимся съ нимъ. Звягинъ имѣлъ несчастіе родиться въ желѣзномъ сундукѣ, называемомъ купеческой семьей. Въ томъ особенномъ замкнутомъ, затхломъ мірѣ, куда нѣтъ доступа ни чистому воздуху, ни Божьему свѣту, потому что замкнутость, косность и тьма -- существеннѣйшія условія его существованія. Въ довершеніе всего, Звягинъ появился на свѣтъ въ старой захудалой семьѣ, имѣвшей достаточно времени и насквозь пропитаться мутными соками своего міра и застыть въ его тѣсныхъ, безсмысленныхъ традиціяхъ. Между тѣмъ, семью эту, по своему времени, казалось, можно было бы считать принадлежавшей къ болѣе живымъ и развитымъ, потому что въ ней существовали не только лица университетскаго образованія, но и вообще живыя лица. Но такова сила тьмы и тупости среды, что она проросла чертополохомъ и крапивою даже въ умахъ, тронутыхъ образованіемъ и свѣтомъ мысли. Звягинъ, однако, уберегъ себя и, въ концѣ концовъ, не только отрѣшился, но проклялъ и возненавидѣлъ всѣ предразсудки, вѣрованія, святая святыхъ этого міра. Какъ онъ этого достигъ -- трудно сказать, въ особенности въ этомъ царствѣ мертвыхъ. Да, трудно было остаться живымъ въ мірѣ, въ которомъ условіями жизни выработалась такая наивная способность прозябать, что онъ и въ настоящее время готовъ прозябать вѣчно, было бы ему тепло и сытно. Все, что за предѣлами куска и крова, -- не существуетъ для него, кажется какой-то глупой фантасмагоріей, чуть не бедламомъ, до которыхъ здравомыслящимъ людямъ нѣтъ никакого дѣла. Способность любить, страдать, жертвовать, бороться, идти на пытку, на крестъ, -- въ самомъ дѣлѣ, что это такое, какъ не смѣшное сумасбродство?!... думаютъ эти непроходимые люди и воображаютъ себя христіанами. Способность совмѣщать въ себѣ самыя несовмѣстимыя вещи, ставить ежеминутно по свѣчѣ и Богу, и чорту, идіотски принимается и передается этимъ міромъ, входитъ въ его плоть и кровь. Относиться къ чему-нибудь критически онъ можетъ только до тѣхъ поръ, пока это выгодно ему. Далѣе этого онъ не идетъ -- и сохрани васъ Боже потревожить чѣмъ-нибудь безмятежность этого тухлаго проплесневѣвшаго болота. Тепля лампады, объѣдаясь постной пищей, восторгаясь ревомъ протодіакона, бѣгая по крестнымъ ходамъ, какъ по увеселительнымъ зрелищамъ, міръ этотъ мнитъ, что молится и приноситъ жертвы Богу, на самомъ же дѣлѣ онъ молится и приноситъ жертвы одному только идолу, имя которому -- капиталъ. Въ этомъ словѣ вся его жизнь -- и поступки, и душевныя движенія, и нравственность, кодексъ которой исчерпывается поговоркою "наша хата съ краю -- ничего не знаю". Трудно, очень трудно вообразить, что за бурьянъ и чертополохъ способны рости и ростутъ на подобной почвѣ!
Представьте же себѣ, что на такой почвѣ, игрою случая, прихотью природы, суждено родиться, рости и жить, чему-нибудь, дѣйствительно, живому. Тяжело допустить даже возможность этого, такую постоянную нравственную пытку и ломку предстояло бы вынести живому существу въ этомъ царствѣ мертвыхъ, чтобы пронести, не потушивъ, ту искру Божью, которая загорается часто еще въ дѣтствѣ. Эту мучительную траги-комедію жизни Звягину пришлось испытать на себѣ. Надо однако отдать ему справедливость, онъ не только никому не намекалъ на эту сѣрую сторону своей юности, но старался забыть ее и стыдливо отворачивался отъ нея самъ. Общественный горизонтъ послѣ узкаго горизонта семьи былъ шире; но это былъ тотъ же міръ съ тѣми же богами и съ той же "моей хатой съ краю". Сознавъ, что только ошибкою, только насмѣшкою судьбы сдѣлался членомъ этого міра, понявъ, что онъ не только лишній, но и вредный человѣкъ въ немъ, Звягинъ сталъ искать выхода куда бы то ни было, какъ человѣкъ, душимый чадомъ. Естественно, что человѣкъ, недружелюбно относившійся къ средѣ, въ которой ему приходилось дѣйствовать, встрѣтилъ съ ея стороны такія же отношенія къ себѣ и, не имѣя нравственной возможности бороться съ ней ея оружіемъ, не умѣя выть по-волчьи съ волками, не имѣлъ успѣха въ томъ мірѣ, гдѣ успѣхъ -- все. Неуспѣхъ этотъ засталъ Звягина въ Астрахани, гдѣ онъ занялся было рыболовствомъ, предполагая въ немъ безобидное, зависимое только отъ изобилія и щедрости природы занятіе и встрѣтивъ азартную игру, лоттерею, обставленную членами того же міра, изъ котораго онъ искалъ выхода. Въ довершеніе всего Звягину не повезло: дурные ловы, потопленіе судовъ, пропажи задатковъ, уничтоженіе орудій лова бурями и льдомъ валились на голову Звягина, точно шишки на бѣднаго Макара и ему приходилось испытать на себѣ, что значитъ неуспѣхъ въ той проклятой средѣ, которую безъ его вѣдома отмежевали ему рожденіе, воспитаніе и жизнь, старавшіяся вдавить живаго человѣка въ тѣсныя, уродливыя формы того гроба, который называется купеческимъ міромъ. Звягинъ имѣлъ время на столько узнать міръ, въ которомъ дѣйствовалъ, что встрѣтилъ свои неудачи не только хладнокровво, но съ нѣкоторою долею удовольствія. Онѣ давали ему возможность убѣдиться въ правотѣ своихъ взглядовъ и осязательно почувствовать безнравственность и безстыдство окружающаго. Онъ понялъ давно на сколько нравственность народа, запрещающая бить лежачаго, выше нравственности торгаша, которая только лежачаго-то и дозволяетъ бить. Удостовѣрясь въ этомъ на себѣ, съ чувствомъ какого-то самоудовлетворенія, онъ со свободнымъ, спокойнымъ и довольнымъ сердцемъ пошелъ на встрѣчу народу, вникая въ его интересы, міросозерцаніе и бытъ. На этомъ пути мы застаемъ его.
Правду сказать, въ области, въ которую вступилъ Звягинъ, онъ нашелъ не совсѣмъ то, чего ждалъ. Въ ней тоже было множество своихъ безобразныхъ явленій, но были и отрадныя, успокоивающія, подерживающія вѣру въ человѣка, и, странное дѣло, чѣмъ трезвѣе начиналъ онъ относиться къ народу, чѣмъ менѣе идеализировалъ его, тѣмъ живѣе сочувствовалъ ему. Видя народъ такимъ, каковъ онъ есть, со всѣми его дурными и хорошими сторонами, понимая, что отъ него нельзя требовать того, чего тотъ не могъ дать, убѣдившись, что мѣстное промысловое населеніе было испорчено дурными вліяніями и условіями несравненно сильнѣе земледѣльческаго, Звягинъ умѣлъ разглядѣть въ немъ добрые, мощные, нравственные задатки и такія недюжинныя умственныя силы, которымъ предстоялъ ростъ. Такимъ образомъ, новыя условія жизни дали ему здравый взглядъ на народъ, а общеніе съ этимъ народомъ сократило его личныя потребности, ограничивъ ихъ требованіями здравой нормальной жизни, съ разу отрубивъ отъ нея тѣ излишества и ненужности, которыми отягчена искусственная жизнь современнаго общества. Многое, что казалось ему необходимымъ недавно, оказалось теперь не только ненужнымъ, но и смѣшнымъ. Въ концѣ концовъ, пріобрѣлось умѣнье довольствоваться малымъ и появлялся нѣкотораго рода свободный стоицизмъ, способный взглянуть въ глаза всякому лишенію и невзгодѣ жизни. Но важнѣйшимъ пріобрѣтеніемъ Звягина были люди, неизмѣнявшіе своихъ человѣческихъ отношеній къ нему, не взирая ни на какое его положеніе. Ихъ было мало, но потому-то онъ и дорожилъ ими. Такимъ образомъ, въ немъ и вокругъ него не осталось ничего дѣланнаго, -- ни міросозерцанія, ни жизни, ни людей, ни ненависти, ни любви, и онъ вздохнулъ легко. Дѣланной при немъ оставалась только книга, но она была его потребностью съ дѣтства.