Молчимъ всѣ, а у меня ровно тараканы по спинѣ бѣгаютъ,-- ужъ сознаться хотѣлъ, да, думалось, можетъ и не откроютъ -- народу мало ли.
-- Такъ не хотите сказать, какой это придворный пешникъ Червонскому печь клалъ? а самъ улыбается ехидно таково. Улыбка эта поганая -- злость меня взяла даже. Ахъ, чортъ тебя возьми, думаю, не скажу, хоть обдери, ищи самъ, сволочь проклятая.
-- Такъ виноватаго нѣтъ?.. Ну и не надо. Позовите-ка Мовшу.
Я такъ и обмеръ. Бѣда неминучая. Теперь говори, не говори -- все одна статья. А, чортъ его знаетъ, можетъ еще и не признаетъ жидъ. Ладно, стоимъ, вывели жида и жиденокъ съ нимъ, повели по шеренгѣ. Жду, самъ рожу скривилъ, глаза выпялилъ и языкъ за скулу заложилъ, Мазепа, одно слово -- узнай, молъ.
Идетъ жидъ, всматривается, и жиденокъ съ нимъ; подходитъ и ко мнѣ, уставился -- тотъ человѣкъ, да не тотъ, сумлевается; вижу, пожалуй, такъ бы и мимо прошелъ, да меня нелегкая попутала -- не ногу видѣть жидовской хари, да и на. А тутъ, ровно насмѣхъ, представляется мнѣ, какъ онъ печку смотрѣлъ. Чувствую -- прысну сейчасъ и шабашъ, даже всю рожу передернуло. Догадался, посмотрѣлъ, посмотрѣлъ,-- "онъ самый," говоритъ, "онъ печь клалъ," и жиденокъ его туда-же поддакиваеть.
-- Кто это тамъ? спрашиваетъ ротный съ крыльца, кого онъ призналъ?
-- Марченкова, ваше вскороліе.
-- Марченкова! Дайте-ко его сюда!
Подвели меня. Ну, думаю, аминь.
-- Ты, братъ, давно ли это въ пешники записался, а?