-- Напраслина, ваше вскородіе! говорю.
-- Напраслина? Смотри, справлюсь -- хуже будетъ.
Вижу, дѣло швахъ, и товарищъ, и другіе солдатики знаютъ, хохоту-то тоже не мало было, пойдутъ перебирать -- не отвертишься, пожалуй, другихъ еще подведешь, чего молчали.
-- Виноватъ, говорю, ваше вскородіе,мой грѣхъ.
-- То-то, говоритъ; а самъ даже зубами поскрипываетъ. Ну и дали же мнѣ, братцы, разсчетъ,-- вспомнить нехорошо -- такъ мураши и поползутъ. Чертямъ тошно! Двѣ недѣли въ лазаретѣ вылежалъ.
-- Эна, собака какая!
-- И не говори... Да еще что! Сѣчетъ, сѣчетъ, да остановитъ порку. Походитъ, походитъ,-- трубку раскуритъ.
-- Ну-ка, говоритъ, всыпьте ему еще жару въ дворцовую-то печь. Кругомъ хохотали.
-- Тише вы, черти, Ѳедоръ Петровичъ идетъ!
Всѣ стали расходиться по своимъ мѣстамъ. Изъ домика прикащика, надзирателя тожъ, по направленію къ плоту, показались двѣ фигуры; одна высокаго мужчины, одѣтаго въ пару изъ буро-желтаго верблюжьяго сукна, въ высокихъ сапогахъ, съ голенищами, отороченными лакированной кожей другая -- невысокаго молодаго человѣка, почти мальчика, вооруженнаго конторскою книгою и небольшою связкою ключей. Высокій былъ надзиратель промысла Лебедевъ, низенькій -- конторщикъ и помощникъ надзирателя, Савинъ, Митя, какъ звали его ловцы и служащіе на ватагѣ.