1840--1852 гг.
Honeste vivere, neminem ledere, suum cuique tribuere.
I.
Одинъ изъ преподавателей межевыхъ законовъ и всякаго матеріальнаго размежеванія въ училищѣ правовѣдѣнія въ С.-Петербургѣ,-- Ѳеоѳилактъ Лукичъ Малиновскій, стоя съ нами передъ астролябіей, у предположенной межи чьей-то дачи на Каменномъ острову, говорилъ намъ, что дружба бываетъ двоякаго рода: дружба людей, еще не узнавшихъ людей,-- и дружба такихъ личностей, которыхъ досыта накормили опытомъ житейскимъ ихъ прежніе друзья. Послѣдняя, по его мнѣнію, трезвѣе по одному тому уже, что разоблачился скрывшійся подъ личиною взаимной откровенности честолюбецъ и хищный врагъ. Не вдаваясь въ разсужденія по этому чрезвычайно спорному предмету, представляющему вѣчно открытый, всѣми разрѣшаемый и никогда неразрѣшимый вопросъ, и "принимая во вниманіе", что преподаватель межеванія, Малиновскій, не съумѣлъ положить границъ между задачами астролябическими и психологическими -- иначе выражаясь, словами нашего инспектора: отошелъ отъ программы -- я прямо приступаю къ своей программѣ: она выше озаглавлена. Приступаю по пословицѣ "лучше поздно, чѣмъ никогда" и, желая тоже, съ моей стороны, хотя отчасти, доказать, что простое повидимому для житейскаго обихода предписаніе мудрецовъ, выставленное эпиграфомъ къ этой статьѣ, не во всемъ своемъ пространствѣ примѣнимо бываетъ, потому что честно жить -- можно, никому не вредить -- должно, а воздавать всякому, что ему подобаетъ -- никакъ нельзя, вы сами знаете почему; да и
"Вся судить --
"Міру не быть"
твердилъ нашъ архиваріусъ изъ духовнаго званія, подъискивая недостающіе по описямъ листы. И такъ я, благоговѣйно, мечтами возвращаюсь въ наше учебное заведеніе, припоминая непокорное моему перу время -- іюнь 1840 года.
Послѣдніе экзамены проходили быстрѣе первыхъ. Стоило наблюдать: съ какою отеческою снисходительностью, обыкновенно, строгіе на своихъ лекціяхъ, профессора задавали намъ на выпускныхъ экзаменахъ легкіе и эффектные вопросы, вполнѣ постигая нашу невольную разсѣянность передъ нетерпѣливо ожидаемымъ вступленіемъ въ такъ неправильно называемый "свѣтъ". Къ тому же и присутствіе высокосановныхъ старцевъ въ роляхъ всяческихъ главныхъ начальниковъ -- цѣнителей при нашемъ, сравнительно тогда еще молодомъ попечителѣ, не дозволяло спеціалистамъ-экзаменаторамъ дѣлать намъ иныхъ вопросовъ, кромѣ самыхъ общихъ и всѣмъ понятныхъ, въ родѣ того, напримѣръ: какъ возлежали римскіе патриціи при своихъ пиршественныхъ явствахъ въ знаменательные и торжественные дни, или въ какихъ видахъ и съ какою именно цѣлью нѣмецкіе ученые, въ безконечныхъ трактатахъ по римскому праву, уснащали свои томы цитатами изъ такихъ трудовъ своихъ предшественниковъ, которые, для обыкновеннаго человѣка, кажутся ни для кого ненужными. Не забыта была и каѳедра, принадлежавшая профессору русской словесности, Петру Егоровичу Георгіевскому, который, усматривая "микроскопичность своего предмета" въ велерѣчивомъ сонмѣ иностранныхъ свѣтилъ, не безъ робости спрашивалъ экзаменовавшихся изъ юныхъ курляндскихъ бароновъ:
-- "Скажите, что вы знаете о Ломоносовѣ, Державинѣ, не помните-ли чего о Пушкинѣ?"
-- Позвольте-съ, ваше-ство!-- возразилъ Георгіевскому быстро вмѣшавшійся директоръ Пошманъ; -- еще не очень давно, за два съ небольшимъ года, профессоръ судебной медицины Иванъ Тимофѣевичъ Спасскій разсказывалъ мнѣ и всѣмъ, какъ онъ видѣлъ на смертномъ одрѣ А. С. Пушкина, кто его убилъ на дуэли и при какихъ обстоятельствахъ?