Чацкий, точно, заговаривается иногда; разве только его молодость, горячий нрав и досада на дурной прием могут извинить его? Он мог забыться, увлечься своим благородным порывом и чувством, недостижимымдля черствых душ, на минуту им поверить, но этому надлежало бы не долго продолжаться. Автор в конце 3-го действия поставил его в самое неприятное положение -- это говорун, а не Чацкий. "Мечтатель", скажете вы.-- Да. А Софья? Что она такое? Почему ее характер не резко обозначен? -- спрашивает Пушкин.-- Она человек!-- вот мой ответ. Человек духовный: у ней обширный ум, тонкое чувство; телесный: сильные страсти, слепая любовь! Дух бодр, а плоть немощна. Ужели смертный может быть всегда одинаков? Не покорствует ли он обстоятельствам, случаям непредвиденным, изменяющим нашу философию? Пушкин был в Тавриде не как Овидий, а как изгнанник, почти добровольный, и он -- теперь в Москве. Сколько этому примеров между людьми. Французы только, а за ними и мы, нарекли театр школою нравов, а не картиною наших деяний. Сами же говорят: "учите примерами, не рассказами!", а не хотят применять этого к своей школе. До сих пор не осмеливались вывести на сцену характер, подобный Софьину, опасаясь соблазна. Нет! он лучше всякого мольерова резонера, рассудка во французском кафтане, дает почувствовать, как опасно повиноваться страстям и к чему это ведет! Ежели б Софья была совершенная б....--всякая благовоспитанная женщина постыдилась бы мысленно поставить себя на ее место, но она идеал Чацкого, добра, чувствительна, умна и она... вот пример!!! она предается Молчалину!
Где же цель комедии? говорят все. Погодите, господа! "Горе от ума" вас переживет. Итак, дайте пролететь хоть нескольким десяткам лет, когда Чацкого перестанут уподоблять одному только Грибоедову6, тогда и цель пьесы обнаружится. Чацкий -- поэт в обществе. Автор представляет вам, как опасно для человека с таким характером, умом, чувствительностию выражаться прямо там, где нет ушей для голой правды, а есть только ослиные -- для ласкательства. Чацкий обманут в своей надежде; призрак совершенства, прежде им боготворимый, для которого пролетел он горы и степи, его кумир, божество -- пред ним, а он не желает его видеть в изменяющемся образе человеческом, не хочет верить своим глазам, нетерпеливо желает разоблачить его, и вот -- он является ему в настоящем виде, и призраки, надежды, мечты -- улетели! Человек слабый, сам Чацкий предает всех, без разбора, проклятию за то только, что надежда пред ним виновата и что идеал, им добровольно для себя начертанный, не таков в натуре, как в его мечтах. Ежели и сам автор не предназначал этой цели, то она открывается сама по ходу пьесы. Чацкий -- милый мечтатель, остроумный сатирик, поэт в своих суждениях,-- вот что соблазняет всякого; сам автор увлекся прелестью подобного характера и виноватого делает судиею надо всеми. Виноватого? Он дурной человек общественный, когда сердится на Россию, не хочет служить своему отечеству своими талантами; безрассудный любовник, когда три года не осведомляется об своей любезной и рыскает по белому свету, сам не зная для чего; не может приневолить себя щадить слабости других и истину облекать одеждою угождения. Сам он, верно, бы оскорбился, если б кто-нибудь напрямик, как и он, дал ему заметить его собственные недостатки и, верно, бы улыбнулся тому, кто скажет: "Вы несправедливы к людям, мой милый, зачем сравниваете их с собою, зачем придаете всем ваш благородный и возвышенный характер?"
Одним словом, это избалованное дитя, Жан-Жак, не твердый и не постоянный, как большая половина великих поэтов. Какой это-муж? Какой отец? Теперь рассмотрим опять прежнее: почему он заговаривается? Все поэты таковы: говорят кстати и некстати, а дела не делают и собою примера не подают. Почему его не слушают? Он говорит с намерением унизить других и потешить себя -- будут ли его слушать?
Вот мое мнение. Ежели оно покажется несправедливым для других, по крайней мере я убежден в его справедливости, и упреки Чацкому сделаны по чистой совести. Эти укоры я повторяю самому себе, а оправдать себя не могу ни умом, ни остротою Чацкого.
Не буду повторять несколько раз мною сказанного, как утешали меня острые слова, забавные положения, комические характеры, восхитительные картины, естественность сей пьесы. Это верх остроумия и наблюдательности...
Автограф. ЦГИЛ. Фонд (коллекция) К. И. Якушкипа(No 279,оп. 1, ед. хр. 1002).
Алексей Поликарпович Бочков (1807--1872?) -- литератор, сотрудничавший во второй половине двадцатых годов в "Календаре муз" и в "Благонамеренном".
Интересны обстоятельства возникновения публикуемого письма.
В декабре 1825 г. делопроизводителем в "Следственный комитет" по делу декабристов был откомандирован служащий канцелярии военного министра, "страстный любитель литературы" А. А. Ивановский, автор нескольких повестей, близкий знакомый А. А. Бестужева, А. С. Грибоедова, А. О. Корниловича, Ф. И. Глинки и др. К арестованным дскабристам-литераторпм Ивановский относился с "непритворным сочувствием" и пытался облегчить их судьбу. "Ивановский, благороднейший человек, в крепости говорил мне самому и всякому гласно, что я немедленно буду освобожден",-- писал о нем Грибоедов в записке, посланной тайком на волю. И далее: "Он член Вольного общества любителей словесности и много во мне принимал участия".
Случилось так, что Ивановскому удалось изъять из дел "Следственного комитета" рукописи Бестужева и Рылеева, а также письма, адресованные им. Зная, что Бочкова живо интересуют вопросы современной литературы, Ивановский в конце 182G г., когда следствие но делу декабристов закончилось, передал ему для ознакомления рукописи Бестужева, а также письма Пушкина и Вяземского к Бестужеву. По мере прочтения этих материалов Бочков возвращал их Ивановскому, всякий раз сопровождая возвращаемые рукописи письмом, в котором излагал собственные мысли о прочитанном, а подчас присоединялся к суждениям Пушкина и Бестужева. Три подобных письма Бочкова, адресованные Ивановскому, были напечатаны в 1889 г. в "Русской старине" (No 7, стр. 113--118). В одном из них имеются такие строки: "Письма Бестужева я читал почти со слезами. Мысль, что он погиб навсегда для нас и что эта потеря не скоро вознаградится, убивала меня <...> Бестужевы, Рылеев, Корнилович, Кюхельбекер -- сколько надежд погибло!" И далее: "Бедные наши писатели! Как немилосердно клюет вас цензура!". В другом письме Бочков писал: "Повести Бестужева -- удивленье и загляденье <...> Прошу Вас <...> для славы родины сохранить все, что осталось от нашего молодца вожатого".