-- О-ого!.. Держу пари, что твое вавилонское пленение этой женщиной продлится недолго!..
Вскоре я уехал с юга.
III.
Лет семь я ничего не слыхал о Борисе и встретился с ним уже в Москве, у передвижников. Он был в синем костюме из английской фланели, начинавшей тогда входить в моду. Отпущенная "а-lа Наполеон" бородка и пышно взбитая шевелюра на голове придавали ему живописный вид. Мне он чрезвычайно обрадовался, пришел в детскую восхищенность, за которую я всегда его любил, и после первых приветствий стал усиленно просить:
-- Голубчик мой!.. Ну, теперь я тебя не отпущу!.. С выставки и прямо ко мне... Будем обедать... Нет, нет!.. Не отказывайся... Ничего не хочу и слушать... Столько лет мы с тобой не видались!..
Меня самого интересовало, что сталось с Борисом, и мы поехали вместе. Дорогой я успел спросить его о Серафиме. Он коротко ответил: "Потом, голубчик, узнаешь все!..". Спросил о научной работе по истории Малороссии. Он рассмеялся и махнул рукой: "Ну, какой же я ученый?.. Ты знаешь, что я приписался теперь к цеху художников, пишу картины, -- только, кажется, ничего у меня не выходит! И вообще многое, что ты увидишь, тебя поразит"...
Заинтригованный его словами и сгорая от нетерпеливого желания узнать подробности, я входил в его квартиру. Квартира небольшая, но уютная и обставленная не без вкуса. В столовой нас встретила высокая молодая женщина с добрыми, круглыми серыми глазами.
-- Моя жена -- Вера... -- отрекомендовал Борис.
Женщина посмотрела на меня ласковым, как мне показалось, грустным взглядом, и я тотчас же почему-то почувствовал к ней расположение и жалость.
За обедом няня вывела трехлетнюю девочку, дочь Бориса. Она была похожа на мать, и по тому, как она пугливо дичилась меня, я заключил, что семья Бориса ведет замкнутый образ жизни.