Мы молча переглядывались. Серафима и не подозревала, до чего она была смешна в наших глазах. Наскоро мы собирались, пожимали "небожителям" руки и расходились по домам.
Ах, молодежь, молодежь!.. Из задора или из упрямства в нас всегда в таких случаях поднимался злой бес. Как бы ни было нам скучно, хотя бы мы челюсти повывихали от зевоты, но никогда и никто не уходил из лазурного рая раньше положенных одиннадцати часов. И каждый раз мы доставляли себе удовольствие выслушать виноватое и смущенное:
-- У нас режим!..
Тяготился ли Борис такой жизнью?.. В первое время, кажется, нет... По крайней мере, я не наблюдал в нем этого.
Только впоследствии, перед моим отъездом с юга, мне пришлось быть свидетелем, как в нем вспыхнуло нечто, напоминающее отдаленный бунт его души против Серафимы.
Как-то в летнюю ночь мы жуировали шумной компанией на берегу Днепра. Разжигали костры, прыгали, дурачились, пели. Борис был неотлучно около Серафимы. Меня даже злость на него разбирала: "Ну, какого черта, сторожить -- как собачка на привязи -- около жены, когда рядом столько хорошеньких женщин?..". И я умышленно, с целью досадить Серафиме, предложил всем проехаться на лодках вверх по Днепру. Компания охотно согласилась. Серафима встревоженно и молча стала собираться домой. Я хохотал в душе от злорадного удовольствия и, поворачиваясь к Серафиме, сказал громко, чтоб слышали все:
-- Ах, да... Ведь, у вас режим!..
Вы не можете себе представить, какими дьявольскими огнями обдала меня эта добродетельная женщина. Я думал, что буду сожжен молниями из ее глаз. Но она смолчала на мою дерзость.
Борис покраснел и в освещении костра было ясно видно, как он волнуется и с усилиями сдерживает себя.
Когда же он пошел не рядом с Серафимой, как обычно, а в некотором расстоянии от нее, нервно и четко отбивая короткие шаги, то я подумал: