Я знал этого человека, буду называть его Борисом, еще в юности... Он имел некрасивое бледное аристократическое лицо, но женщинам нравился тем притягивающим сладострастным блеском в глазах, который возбуждает похоть... Ведь, в каждой женщине, даже самой добродетельной, всегда найдется частичка Мессалины. И еще одна маленькая черточка. В лице его было слишком много живой нервной игры... Оно быстро отражало малейшие душевные перемены... И было чуть-чуть асимметрично... Строго говоря, вообще правильных лиц нет, или почти нет... Нам, художникам, это хорошо известно... На первый взгляд лицо -- как лицо, а присмотришься внимательней да изучишь, -- чего-нибудь и не хватает... То глаза неодинаковой величины, то окраска их зрачков различна, то правая половина лица не соответствует левой... Словом, всегда что-нибудь да не так... И, как говорят, каждая такая неправильность указывает на какое-нибудь нестроение души: склонность к истерии, повышенную чувственность или еще что-нибудь... Черт ее знает, -- может быть, все это и так, а может быть, просто психологическое вранье, -- не знаю!.. Предоставляю судить об этом специалистам... Упоминаю же об этом между прочим, -- для сведения...
Так вот... Жил тогда Борис на юге, на окраине одного из малороссийских городков, в милом изящном особнячке, окрашенном в лазоревую краску. Среди зелени сада, вишен, тополей и мальв домик походил на маленькую игрушечную бонбоньерку. И имя у его жены было ангельское, -- Серафима. В шутку мы все так и звали их: "тихие небожители"... А дачка, в Которой они поселились, носила прозвание "лазурного рая".
Серафима была добра до чрезмерности... Ах, вы не можете представить себе, какой это большой порок!.. Чрезмерная доброта развращает окружающих. Я думаю, что Серафима своей уступчивостью испортила Бориса, развив в нем дурные склонности, которые при иных условиях, наверное, бы заглохли...
Помимо доброты, она была еще в меру умна, в меру серьезна, скромна и честна до мелочности. Вообще для настоящего семьянина, желающего свить прочное, спокойное гнездо, это была бы идеальная жена. Даже лиловый галстучек своего батистового кимоно на вороте она завязывала добродетельно: скромным, аккуратным бантиком. Должно быть, это обилие добродетелей и ее скромность и были причиной, что она до тридцати лет просидела в старых девах, и когда сошлась с Борисом, то была уже старше его по крайней мере лет на восемь.
Мы часто удивлялись и спрашивали себя, -- что мог Борис найти в ней для себя привлекательного?.. Он -- непостоянный мотылек, поклонник и ценитель всего утонченного и сверх обычного, -- с душой-модерн... Она -- такая заурядная, уравновешенная и повторяемая в одном и том же... Впрочем, есть поговорка, что крайности сходятся... Совершенно верно, -- сходятся!.. Но надолго ли?.. И во мне тогда же зародилась совершенно ясная уверенность, что их союз непрочен.
Серафима любила с редким самоотвержением. У тихих женщин, особенно у старых дев, это происходит обычно. Они преувеличивают достоинства любимых людей и видят в них необыкновенных гениев. Мечтают втайне, что пробудят к жизни их скрытые силы и осчастливят мир... А уж известное дело: раз только женщина в кого-нибудь беззаветно поверит, то становится слепой и всю себя целиком приносит в жертву. Такую же жертву для Бориса хотела принести и Серафима.
Она недурно играла на рояли и любила сантиментального и тягучего Мендельсона. В лазурном раю, когда мы заходили туда,
нас всем угощали понемножку; немножко поэзии, немножко скуки, немножко выспренних рассуждений и сытый теплый уют: малиновые обои на стенах гостиной, под потолком какой-то нелепый хрустальный фонарик, поднимающийся и опускающийся на тонких цепочках, -- цвета самоварной желтой латуни, -- сладко-унылые Мендельсоновские мелодии и домашние персики к чаю, сваренные в клейком сахарном сиропе. А главное аккуратный, самый точный, самый добродетельный режим, от которого меня, русского человека, привыкшего к безалаберности, признаться, порядком-таки тошнило.
Я забыл сказать, что Борис, по настоянию Серафимы, писал историю Малороссии, -- сочинение, которое, по ее мнению, должно было прославить его. Она усердно помогала ему в работе, выписывала из книг и составляла таблицы на маленьких почтовых листиках, нарезанных ровными квадратами. Выписки она тщательно вклеивала в большой альбом с пухлыми атласными корками. И строго следила затем, чтобы Борис не переутомлял себя. По расписанию -- ему полагалось ежедневно определенное количество часов на работу, -- не более. В определенный же, установленный расписанием час, он должен был ложиться спать. Как только старинные часы с бронзовыми темными колоннами и бронзовым же постаментом били в столовой одиннадцать, она прерывала беседу с гостями, делала виноватое лицо и смущенно, с мольбой и страхом, что встретит отказ, говорила:
-- Ради Бога, простите!.. Мне так приятно провести с вами вечер, но... Боре врачи предписали покой... У нас режим!..