-- О, это целая история!.. -- начал Борис. -- Ты видел, как я жил с Серафимой?.. Так тебе стало быть нечего и объяснять, почему я от нее сбежал... Не ушел от нее, а именно сбежал!.. От ее ангельского незлобия, от ее добродетелей, будь они трижды прокляты! Впрочем, вышло все это довольно странно... Копилось где-то в душе несколько лет, а потом сразу и прорвало. По слабости воли и по жалости к ней я, может быть, еще несколько лет тянул бы лямку, да помог случай, Я поехал в Крым к матери. Теперь я удивляюсь, как могла Серафима при своей дьявольской проницательности и осторожности отпустить меня одного? Ну-с, и вот в вагоне, с пустяковинного приключения это собственно и началось! Ехала со мной попутчица, вдова одного инженера. Если бы ты видел, какой необыкновенной красоты была эта женщина?.. Ах, что за глаза!.. Кажется, на портретах Кипренского я встречал такие тонкие благородные лица!.. С чего у нас началось сближение, не помню, да это и не важно... Скажу коротко, что к концу поездки я был без ума от моей новой знакомой... А там море, прогулки в горы, золотые крымские дни и насыщенные негой ночи -- все это довершило мое чувство... И вот через три месяца в одной из местных церквей мы повенчались... Ты же, ведь, знаешь, что я с Серафимой жил на современных началах, вне церковного брака!..
Он замолчал.
-- От Серафимы у тебя не было детей?.. -- спросил я.
-- Был один мальчик... -- ответил он и вздохнул. -- Впрочем, почему я говорю -- был... Он и сейчас есть... Сына своего я так потом и не видел... Серафима находила, что видеться неудобно, -- на ребенка может дурно повлиять мысль, что он брошен отцом... А с нею я виделся раза три или четыре... Плакала она, как только умеют плакать добродетельные люди. При мне не выронит ни одной слезинки, а на лице строгая сдержанность страданий... И под глазами вот такие синие круги, -- сразу всякий скажет, что по ночам не спит... И ни одного слова упрека, -- но вся -- с кончиков своих каштановых волос до белых худых пальцев -- скрытый олицетворенный укор... Невыносимо!.. Лучше бы плакала и упрекала!.. Теперь она живет в одной из глухих деревень, учит крестьянских ребятишек и лечит. Думаю, что она даже свыклась со своей судьбой, и лучше ей, что мы разошлись. Такие натуры, как она, всю жажду неудовлетворенной личной любви вкладывают потом в материнское чувство...
Я раздумался. На мгновенье передо мной промелькнул в воспоминаниях образ Серафимы. Пришла мысль, что все мы к ней были жестоки и несправедливы.
-- Со второю женой -- Ниной -- я прожил немного более года, -- заговорил Борис... -- И с ней тоже разошелся... Ну, чем я виноват, если вот уже такой!.. -- воскликнул он с неподдельным страданием. -- Не могу, не могу, не могу!.. Почему?.. Не знаю сам... Может быть, потому, что всякое рабство и покорность мне противны!.. А женщины по природе рабы, когда они предчувствуют, что их любовь может быть непрочной... Да, да!.. Жалкие рабы, особенно, если мужчина начинает к ним охладевать!.. Ты скажешь, что я просто, насытившись любовью, ищу перемен?.. Нет, нет!.. Секрет здесь не в этом... Я прекрасно изучил себя... Секрет в том, что всякая покорность меня раздражает, противна мне, подавляет мою мысль и волю... Я сам становлюсь тогда мертвым, и все во мне связано... Чтоб жить, мне нужна борьба, искания... А если я знаю, что всякое мое желание будет немедленно исполнено, то у меня пропадает всякая охота чего-нибудь желать... Тогда я начинаю ненавидеть себя и все, что кругом... Серафима была моей рабой... Как старшая -- она втайне хотела руководить мной, но всю целиком отдавала себя мне... Этого-то я и не переносил... В наших отношениях не было главного, -- жизни, игры, страстей, борьбы... Помнишь, -- как сказано у Толстого: "изюминки"!..
Нина была рабой в другом роде. Томила ее какая-то ненасытная жажда ласк... В крови, что ли, у нее это заключалось?.. Отец ее был итальянец, а мать хохлуша... Так вот... И мучила же она меня своими ласками!.. Я устал, я изнемог... На второй же год совместной жизни она так очертела мне, что я готов был руки на себя наложить, лишь бы не видеть ее, не слышать крадущихся кошачьих шагов, шороха платья, любострастных звуков голоса!.. Сидеть с ней в одной комнате, дышать одним и тем же воздухом стало, наконец, для меня невыносимо... И, совершенно измучившись, я готов был броситься в какой угодно омут, -- только бы не жить с ней. Таким вот образом я сошелся с Верой... Тогда я сошелся бы с кем-угодно, -- не только с Верой, а с женщиной в тысячу раз глупей, чем Вера!..
По раздраженному тону его речи я понял, что в его семейных отношениях недалек новый разрыв.
В комнату неожиданно постучалась Вера. Борис, не стесняясь меня, устроил ей бурную сцену:
-- Сколько раз я просил, чтобы меня не тревожили в мастерской!..